Филя схватила могучая рука в зеленом камзоле и потащила к мосту. Отбивающуюся Эшу перебросил через плечо другой почтовой. Габриэль осталась стоять посреди двора — её, казалось, никто не замечает. Мимо неё проскакали обезумевшие кони, чуть не сбив её с ног.
— Габриэль! — отчаянно крикнул Филь в надежде, что она очнется.
Но девочка стояла, замороженная страхом. Ирений услышал крик, оглянулся и, мимоходом врезав по крупу коню, бросился к ней.
Руфина была уже на крыльце. Замок над ней дрожал и качался. Схватив её в охапку вместо Габриэль, Ирений с силой потащил её прочь.
— Пусти! — закричала она, царапаясь и отбиваясь. — Пусти, он же внутри!
Опустив Руфину на землю, Ирений схватил её за плечи и тряхнул так, что у неё лязгнули зубы.
— У тебя еще осталась сестра!
Безумным взглядом девушка обвела двор. Ахнув, она подхватила Габриэль на руки и стремглав побежала с ней к мосту. За ними последовал Ирений. Очередной удар настиг их, когда они были у ворот. Мост упал, и все они оказались в воде.
Утро они встретили у развалин. От Хальмстема не осталось ничего, кроме одиноко торчащего посреди груды камней Хранилища. Кругом, куда достигал глаз, лежали разбитые глыбы. Не было больше ни стен, ни башен, ни замка, ни кузни с конюшней, ни парового молота, ни сада. Всё было снесено, поломано и искорежено.
Поисковая партия не прекращала работу до утра. Одного солдата достали из-под развалин живым, другим не повезло. Их тела укладывали на песок перед бывшим мостом. Мастера, как ни искали, найти не могли. Руфина, убитая горем, сидела у кромки леса и тихо плакала.
Вдруг радостный крик разорвал угрюмую тишину:
— Он здесь! Мастер живой!
На куполе Хранилища появилась черная согбенная фигурка. Постояв некоторое время, она распрямилась и, сильно припадая на правую ногу, двинулась к берегу. Руфина вскочила, не отрывая от неё взгляд, зажав себе рот ладонью.
Оставшийся в живых командор Почтовых отдал приказ, и двое солдат поспешили навстречу Мастеру вместе с теми, кто уже прыгал к нему по камням со всех концов развалин. Офицер тоже собрался идти, но тут ему на плечо опустился сокол.
Подбежав с Филем и Габриэль к кромке воды, Эша возбужденно воскликнула:
— Я даже представить не могу, какое наказание для него придумает император!
Стоя в двух шагах от неё, офицер развернул доставленное ему сообщение.
— Теперь ему придется наказывать самого себя, — сказал он. — Фернан умер этой ночью.
— 23 —
«Эша, Сотерис очнулся! Нам пора!»
Надпись на обратной стороне одного из рисунков Эши Фе, Из архива семьи Фе
Эша прошептала что-то, склонясь над раковиной, и Врата погасли.
— Как ты всё-таки это делаешь? — спросил Филь, одновременно прогоняя дурное ощущение, будто упал с головой в крапиву.
Тут было куда теплее, чем у развалин Хальмстема. Тающего снега здесь не было, под ногами хрустела сухая каменистая земля. Слева от пустыря, где они оказались, раскинулась роща оливковых деревьев. Справа был чей-то виноградник. В спину им тянуло ветерком с покрытых лесами гор, а впереди, куда по холмам вниз сбегала узкая извилистая дорога, виднелся залитый солнцем город. Он совсем не походил на широкий разлапистый Неаполь.
Филь нахмурился: очертания пейзажа были знакомые, но мальчик не мог вспомнить, где это. Если б он только мог видеть с моря береговую черту! И тут по характерному мысу далеко справа он опознал эти земли: перед ними была Таррагона, каталонский порт.
— Это Каталония, арагонская провинция, совсем не Кампания! — выпалил он, поворачиваясь к Эше с Ирением. — Там, налево, должна быть Барселона. Вон тот мыс на юго-востоке называется Тортоза, а это море вовсе не Тирренское — это море Балеарское! Ты куда привела нас? Я же тебе всё рассказал!
Эша уперла руки в бока верхнего платья без рукавов поверх подпоясанного нижнего, разглядывая пейзаж.
— Кампания, Каталония, — сказала она, — какая разница! Или тут лютые звери водятся?
Она вопросительно оглянулась на Ирения, держащего в поводу лошадь, навьюченную серебром.
— На меня не рассчитывайте, я не знаю эти места, — ответил он.
Все трое были в одинаковой одежде, на чем настаивал Филь. Они не бросились бы в глаза в разноязыком Неаполе, но здесь, в Каталонии, Филь не был в этом уверен. Помотавшись по разным странам и городам, он давно усвоил, что лучше не дразнить местных гусей. Особенно его пугала обувь, пусть и прятавшаяся под длинной одеждой. Стоял конец февраля, снег в Кейплиге только начал таять, поэтому все трое были в сапогах. А в этой части Старого Света, насколько Филь помнил, их носили исключительно вельможи.
Хорошо еще, что он уговорил Эшу изменить её решение отправиться сюда в столь любимых ею штанах. Филь сомневался, что сие кончилось бы хорошо даже в Кампании, где проживало много аскеманов и бородатых византийцев, носивших настоящие штаны, а уж в этих диких местах!
Эша долго ругалась, потом схватила ножницы и через минуту превратилась в то облезлое чудо, которое Филь видел два с половиной года назад в Хальмстеме. Она сказала, что тогда она поедет как мужчина, во что иногда было трудно поверить, как сейчас, когда она стояла вытянувшись на носках и приложив ладонь ко лбу.
Её пришлось взять, потому что из всех троих только она умела открывать Врата, а никому постороннему доверить секрет «образовательно-обогатительного визита» (как выразилась Эша) Филь и Ирений не пожелали. От Руфины они знали, что новый император собирается взяться за чеканку монет из золотого бассейна, и это означало, что курс империала к аспру, составлявший уже один к пятнадцати, неминуемо упадет до обычного один к десяти.
Филь скорее отрезал бы себе ухо, чем прошел мимо такой возможности. Обратив сертификаты в серебряные аспры, он сложил деньги в шесть мешков, уговорил Ирения присоединиться к нему за пять процентов от прибыли и кликнул Эшу. Не раздумывая, та согласилась. Однако им пришлось ждать еще три с половиной месяца, пока Сотерис не отошел от осеннего шока и Открывающий Путь снова не заработал.
Хальмстем всё еще лежал в руинах, на его ремонт у Империи не было денег. А скорее, это у Флава не было желания думать об этом, ибо, по словам Руфины, он валялся на диване в Кейплигском замке и в ужасе глядел в потолок. Перешедший к нему по наследству секретарь Клемент был не в силах уговорить его заняться делами. Над фразой Флава «Дьявол меня побери, и что мне теперь со всем этим делать?» посмеивалась вся Империя. Это первое, что сказал Мастер, когда сполз с развалин и узнал, что его брат скоропостижно скончался.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
