победно нажавший пальцами на грушу клаксона – в воздухе повис грубый крякающий звук, – не сумел удержать в руках руль, и машина угодила колесами в пахоту.
Земля была мягкой, жирной, как масло. Мотор автомобиля взвыл на высокой ноте, в воздух взвился сизый дымный фонтан, и колеса, разбрызгивая во все стороны вязкие ошмотья, зависли в почве. Существовало тогда такое выражение «зависнуть в земле», по-нашему – забуксовать.
Буденный тоскливо, в голос, выматерился. Выкрикнул, ни на что уже не надеясь:
– Гони вперед! Гони!
– Не могу, – простонал шофер. – Засели прочно, не выбраться.
Командарм выматерился вновь, затем, резко распахнув дверцу машины, выметнулся на пахоту.
К застрявшему автомобилю несся на коне адъютант, за ним – еще двое всадников из охраны штаба.
– Семен Михайлович! – вскричал адъютант надорвано. – А, Семен Михайлович!..
Буденный кинулся к нему, вскинул руку:
– Гхэ!
Адъютант проворно выскользнул из седла, легендарный командарм перехватил уздечку и ловко, будто гимнаст, вознесся наверх, на спину лошади, хлобыстнул жесткой ладонью по конскому крупу, – кобыла от неожиданности даже присела на задние ноги.
– Выручай, милая! – прикрикнул на нее Буденный, вновь опечатал ладонью круп. – Вперед!
Кобыла рванула к станции. Адъютант вцепился пальцами в край седла и поволокся следом, с трудом выдирая из вязкой пахоты сапоги…
Трофеи батьке достались богатые – два броневика и персональный автомобиль командующего Первой конной армией. Махно с интересом обошел автомобиль командарма, потом, неожиданно поскучнев, отвернулся в сторону.
– Что, Нестор Иванович, не нравится? – обеспокоенно полюбопытствовал Задов.
– Нравится.
– Тогда – пересаживайтесь!
– Баловство все это. – Махно скребнул пальцами по воздуху, словно бы содрал что-то с него, потом щелкнул ногтем по капоту машины. – Лошадь все же надежнее. В пахоте, как эта дура, никогда не застрянет.
– В таком разе что делать с машиной? И с броневиками?
– Сожгите. Они нам не нужны.
Вскоре неподалеку от станции Ульяновка, в чистом поле, заполыхали три жарких костра. Небо заволокло черным дымом.
Россия устала от войны: не было семей, которых не зацепила бы подлая гражданская бойня – в каждом доме она обязательно кого-нибудь унесла, смяла, спалила в огне. Люди изнемогали от войны. Это понимал и Махно, и надо было бы опустить оружие, но у него не было выбора: его, как зайца, гоняли по Малороссии красногвардейские отряды, это понимал и Ленин, у которого также не было выбора: Махно следовало уничтожить во что бы то ни стало.
Ленин объявил амнистию, слова об этом прозвучали и в Киеве с трибуны V Всеукраинского съезда Советов. Там во весь голос было заявлено об «амнистии – прощении бандитам, которые добровольно явятся в органы советской власти до пятнадцатого апреля 1921 года».
Потом срок этот был продлен до пятнадцатого мая, затем – еще.
Амнистии эти здорово работали против Махно.
Но те, кто не принял амнистии, стекались к батьке: он к этой поре остался единственной реальной силой, не дающей покоя красным. И родился у Махно новый план, совершенно грандиозный, – взять Харьков. Вместе с планом у него появилась уверенность: Харьков он обязательно возьмет!
Фрунзе спал мало – ночью продолжал здорово беспокоить желудок. Боли были такие, что перехватывало дыхание, Фрунзе со стоном тянулся к тумбочке, доставал оттуда соду. Сода была единственным снадобьем, которое и спасало его от сильных болей.
Уже несколько месяцев – каждый день подряд, – он ждал доклада о том, что махновские банды разгромлены, а сам батька убит или пленен, – почему-то казалось, что доклад этот прозвучит обязательно ночью и родит у командующего Южным фронтом (фронт так и не был расформирован) радостную улыбку на лице. Но доклада все не было и не было – Махно казался неуловим.
Он оказался не только неуловим, но и сумел вновь сколотить довольно приличное войско: две тысячи сабель, три тысячи штыков, имел также триста пулеметов и внушительную батарею орудий – двенадцать стволов.
Там, где появлялся батька, разбегались все – от председателей комбедов до сторожей и общественных поросят, батькино веление «Все органы большевистского началия подлежат ликвидации» внедрялось в жизнь строго: никто не мог ослушаться этого приказа.
Фрунзе выехал на бронепоезде из Харькова в Синельниково, оттуда повернул на Кременчуг, затем на Конотоп и снова взял курс на Харьков – командующий совершал инспекторский смотр.
Четырнадцатого июля бронепоезд командующего фронтом находился на станции Решетиловка. Сюда с докладом прибыл Роберт Эйдеман, заместитель командующего фронтом – белокурый, высокий, статный красавец. Эйдеман ездил в роскошном автомобиле-лондо с откидным верхом.
– Есть ли хорошие новости? – спросил у него Фрунзе.
– Только плохие, – признался Эйдеман.
– Что так?
– Махно опять вывернулся и ушел.
– Тьфу! – Фрунзе, обычно интеллигентный, не удержался и сплюнул себе под ноги. Поморщился – внутри, словно бы отзываясь на новость, принесенную Эйдеманом, сильно заныл желудок. – Виновных в этом – под трибунал.
– Михаил Васильевич, Махно – такая бестия, что из любого капкана выскользает без особого труда. Может, погодим с трибуналом?
– Роберт Петрович, раз я сказал, виновных под трибунал – значит, под трибунал! – Фрунзе глянул на часы – до завтрака оставалось минут сорок.
Эйдеман тоже посмотрел на часы.
– Я, пожалуй, поеду в войска.
– А на завтрак не останетесь?
– Нет, Михаил Васильевич, времени – в обрез.
Из штабного вагона вышли вместе, Эйдеман сел в автомобиль, а Фрунзе приказал подать ему жеребца. К командующему подскочил Кутяков, исполнявший в штабе комендантские обязанности, – проворный, как ртуть, с блестящими глазами, говорливый.
– Разомнусь немного, – сказал ему Фрунзе. – Да и что представляет собой Решетиловка, надо посмотреть.
Выехали вчетвером: Фрунзе с адъютантом и ординарцем и Кутяков. Застоявшийся конь командующего фронтом, тонконогий, лихой, яркого гнедого окраса, с аккуратно подрезанным хвостом, обрадовавшийся ветру, свежему летнему воздуху, воле, буквально плясал под командующим, норовил унестись вперед, но Фрунзе осаживал его:
– Тих-хо!
Деревня, давшая название станции, располагалась километрах в трех от железной дороги, разбитая войной, с тремя десятками провалившихся домов, высохшим прудом и густо разросшимися садами. На подъезде к деревне Фрунзе и его спутники увидели несколько всадников, те, заметив командующего фронтом, поспешно скрылись в рослых плотных кустах.
Кутяков настороженно огляделся – он уже сталкивался с махновцами, знал, как они выглядят. Красноармейцы – в основном молодые, зубастые, веселые – были всегда чисто выбриты, за собой следили, одежда на них была новенькая, а скрывшиеся всадники были небритые (у одного даже распласталась по груди плоская, неряшливая борода, серая от седины), какие-то замызганные, хищные…
– Что-нибудь случилось, Кутяков? – спросил Фрунзе.
– Пока ничего, Михаил Васильевич… Не нравится мне эта деревня.
– Деревня как деревня. Воевать лучше на территории, которую знаешь.
В деревне, на противоположной стороне ее, раздалась частая стрельба, Фрунзе переглянулся с Кутяковым.
– Уж не Эйдеман ли угодил в ловушку? Он ведь поехал в ту сторону.
– Все может быть, Михаил Васильевич.
– За мной! – скомандовал Фрунзе и пришпорил коня.
В это время из боковой деревенской улочки показалась колонна всадников, впереди на белом жеребце ехал невысокий человек в белой лохматой бурке, с густыми длинными волосами,
