— Сир? — Маркус не верил своим ушам.
Конрад рассмеялся.
— Пример Виллема вдохновил меня. Вообще-то я и сам собирался это сделать — помнишь, во время прошлого турнира, под Марбургом, когда в конце все никак не могли разобраться с выкупами? Тогда рыцари победнее разослали своих оруженосцев, и те принялись грабить местных купцов и ювелиров. Это был настоящий кошмар, а платить все равно пришлось мне. Так уж лучше сразу взять дело в свои руки. И пускай французы отправляются домой, к своему проклятому Филиппу, и поют мне дифирамбы. Ха! Заплати и за всех пленников Виллема, даже за тех, кто могут заплатить сами. А то ведь сам-то он с них, скорей всего, не возьмет ни гроша. Успеешь управиться до ужина?
— Н-нет, если вы хотите, чтобы я и ужином занялся. — С трудом сумев скрыть горечь, Маркус сорвал с себя дорожный плащ. — Я не могу разорваться.
Конрад нахмурился.
— Это что, дерзость? Или ты вообразил, что твой вечно больной дядюшка заслуживает хотя бы сотой доли того внимания, которое ты обязан оказывать мне?
— Нет, сир, — поспешил ответить Маркус.
— А по твоему тону я подумал, что ты именно так и считаешь, — резко продолжал Конрад. — И за последние недели это уже не первый подобный эпизод. Если все дело в Имоджин, то имей в виду: я скорее отменю этот брак, чем соглашусь терпеть с твоей стороны такое поведение.
— Имоджин тут ни при чем, — произнес Маркус.
Что-то внутри его тихо упрекнуло: «Второй раз за сегодняшний день ты солгал ему».
— Вот и отлично. — Предостерегающие нотки не исчезли из голоса Конрада, но все же было заметно, что ответ Маркуса его успокоил. — Что-то я устал, пойду вздремну немного перед ужином.
То, что с утра выглядело и пахло как свежая зеленая трава, теперь превратилось в грязь и пыль. Во второй половине дня, незадолго до наступления сумерек, Жуглет расхаживал с Атлантом по периметру турнирного поля. Он хотел довести до сведения всех, что коня подарил ему Виллем.
— Эй! Жуглет! — послышался задорный женский голос откуда-то сбоку. — Говорят, ты песню сочинил! Мы хотим послушать! — раздался звонкий хохот двух женщин.
Оглянувшись на зов, менестрель немедленно заулыбался. Жанетта и Марта, с неизменными алыми повязками на рукавах, спешили к нему.
— Голубушки мои! А у меня для вас подарочек!
С этими словами Жуглет быстро и ловко развязал завязки Уродливого пестрого плаща, подарка Конрада.
— В честь благородства и щедрости нашего победителя. Кто хочет?
Плащ приняла Марта, но лишь из деликатности, после того как Жанетта скорчила брезгливую мину.
— Он был великолепен, правда? — начала Жанетта таким тоном, что становилось ясно: она хочет помучить Жуглета. Женщина отбросила с лица длинную прядь волос. — Что за мускулатура! А эти мощные бедра, эти ноги, которыми он сжимал бока жеребца! О-о, нет слов, можно просто с ума сойти! Это же тот самый конь, да? Разве тебе не завидно, что твой герой весь день напролет скакал на нем?
Она расхохоталась.
Марта с удовольствием поддержала ее:
— Бог, настоящий бог! Только подумай, сколько сил у него осталось после ночи с блудницей!
И женщины опять расхохотались.
Лицо Жуглета исказила боль. Он произнес медленно, словно каждое слово давалось ему с великим трудом:
— Что ж, спрошу, раз уж вам так этого хочется: и много ли пыла он истратил в объятиях Марты?
Марта продемонстрировала серебряную монету.
— Вот это мне дали за молчание, — весело произнесла она. Недовольно замычав, Жуглет развязал затянутый шнурком кошель, извлек оттуда монетку и показал ее Марте.
— Вот это ты получишь, если нарушишь молчание.
Марта взяла монету, спрятала в кошелек на поясе и произнесла с усмешкой:
— За столько я не скажу даже, какого размера у него копье.
Лицо Жуглета вспыхнуло от нетерпения и раздражения.
— Сколько же ты хочешь? Скверные женщины, вы меня совсем разорите.
Проститутки переглянулись и захихикали. Марта махнула рукой.
— Не надо больше денег, — покачала головой она. — Я даже за вознаграждение не смогу сказать, какого размера у него копье. Потому что чего-чего, а этого я не видела!
Жанетта подтолкнула ее локтем.
— Вообще-то мы не всегда что-нибудь видим, хотя размер и не глядя можно определить.
Подруги от хохота чуть не повалились друг на друга.
Жуглет прилагал отчаянные усилия, чтобы перестать нервно моргать.
— Что ты имеешь в виду?
Это слова были произнесены встревоженным шепотом.
— Ну, он сказал, что ему нужно поберечь силу для завтрашнего турнира, — заговорщицки сообщила Марта. — Не знаю уж, правда ли дело в этом, но он заплатил очень хорошо за то, чтобы я потом рассказывала, будто у нас все было.
Вид у Жуглета сделался совсем изумленный.
— Но он же… в Бургундии есть вдова, и я знаю, что… а как тебе показалось, если бы не… он бы знал, что делать?
— Золотко мое, я на провидицу не училась! — шутливо заявила Марта. — Я знаю только то, что есть. А есть то, что он до меня не дотронулся. Но при этом хотел, чтобы я распустила слух, будто у нас была ночь любви.
Жуглет махнул рукой.
— Учитывая обстоятельства, со второй частью все ясно: мы оба отправились в бордель, чтобы продемонстрировать друг другу свою нормальность. Хотелось бы узнать побольше о первой части.
— Она же сказала, что ничем не может помочь, — улыбнулась Жанетта. — Наверное, тебе придется самостоятельно во всем разобраться.
По ее лицу было видно, что при всем сочувствии к Жуглету ситуация забавляет ее.
Менестрель скорчил кислую мину и поворотил Атланта к замку.
Глава 9
ПАРАЛИПСИС
От греческого слова, обозначающего «ложный пропуск», когда читателю предоставляется меньше информации, чем того требуют обстоятельства
11 июля
Виллем жалел, что подарил своего лучшего коня. Не потому, что боялся его потерять, — он знал, что Жуглет, не имея возможности содержать животное, непременно вернет его, — а из-за того, как странно повел себя в момент дарения менестрель. Когда поводья оказались в его руках, он покраснел и едва сумел сдержать слезы, а потом посмотрел на Виллема столь растроганным и благодарным взглядом, что тот мгновенно почувствовал неловкость. Какое-то мгновение казалось, что Жуглет его разыгрывает, но поскольку менестрель не завершил игру ухмылкой или подмигиванием, то Виллем, не зная, как реагировать, попросту молча отвернулся и пошел прочь.
Больше всего его вывело из равновесия то, что он едва не заключил Жуглета в объятия, но остановился, внезапно осознав, как неоправданно остро его ликование по поводу того, что он доставил радость Жуглету.
