Девушка не ответила, но почувствовала, как больно сжалось ее сердце. Гнев и злоба, направленные на того, кого мы любим, ожесточают наши сердца, но презрительная жалость заставляет нас пристыженно молчать.
Джен знала, что Клейтон говорил только то, что думает, и в первый раз попыталась подробно разобраться в своей новой любви и подвергнуть объект ее критике.
Она отвернулась от молодого человека и медленно пошла в хижину, напряженно раздумывая. Джен попыталась представить себе своего лесного бога рядом с собою в салоне океанского парохода. Она вспомнила, как он ест руками, разрывая пищу, словно хищный зверь, и вытирает затем свои пальцы о бедра, — и содрогнулась. Она пыталась вообразить, как представляет его своим светским друзьям — неуклюжего, неграмотного, грубого человека.
Джен задумчиво вошла в свою комнату, села на край постели из трав, прижав руку к тревожно дышащей груди, и вдруг почувствовала под блузкой твердые очертания медальона. Вынув медальон, она с минуту смотрела на него затуманенными от слез глазами, потом прижала к губам, зарыла лицо в папоротники и зарыдала.
— Зверь? — прошептала она. — Пусть тогда бог тоже обратит меня в зверя, потому что человек ли он или зверь — я его!
В тот день она больше не видела Клейтона. Эсмеральда принесла ужин, и она велела передать отцу, что ей нездоровится.
Следующим утром Клейтон рано ушел со спасательной экспедицией на поиски лейтенанта д’Арно. На этот раз отряд состоял из двухсот человек при десяти офицерах и двух врачах. Провианта было заготовлено на неделю. Были взяты с собой постельное белье и койки — для переноса больных и раненых.
Это был решительный и свирепый отряд — карательная, а вместе с тем и спасательная экспедиция. Они добрались до места схватки после полудня, потому что шли по знакомой уже дороге и не теряли времени на разведку. Оттуда слоновая тропа вела прямо в поселок Мбонги. Было йсего два часа, когда голова экспедиции остановилась на опушке.
Лейтенант Шарпантье, командовавший отрядом, тотчас же послал часть его через джунгли, к противоположной стороне поселка. Другой отряд занял позицию перед воротами, в то время как сам лейтенант со своей командой остался на южной стороне поляны. Было условлено, что начнет атаку отряд, занимающий северную, наиболее отдаленную позицию. Их первый залп должен послужить сигналом для одновременной атаки со всех сторон.
Около получаса отряд с лейтенантом Шарпантье ждал сигнала, притаившись в густой листве джунглей. Эти полчаса показались матросам долгими часами. Они наблюдали, как туземцы работают на полях и снуют у ворот поселка.
Наконец раздался сигнал — резкий ружейный выстрел, и ответные залпы дружно ударили из джунглей на западе и юге.
Туземцы в панике побросали орудия труда и кинулись к палисаду. Французские пули косили их, и матросы, перепрыгивая через распростертые тела, бросились прямо к воротам.
Нападение было так внезапно и неожиданно, что белые добежали до ворот прежде, чем испуганные туземцы успели забаррикадироваться, и мгновенно поселок заполнился вооруженными людьми, схватившимися врукопашную. Несколько минут черные стойко сражались, но револьверы, ружья и кортики французов смяли туземных копейщиков и перебили черных стрелков с их полу-натянутыми тетивами.
Скоро бой перешел в преследование и затем в страшную резню: французские матросы нашли обрывки мундира д’Арно на некоторых из черных противников.
Они щадили детей и тех женщин, которых они не были вынуждены убивать для самозащиты. И когда они, наконец, остановились, задыхаясь, покрытые кровью и потом, в поселке Мбонги не осталось ни одного воина, способного оказывать сопротивление.
Тщательно обыскали каждую хижину, каждый уголок, но не могли найти ни малейшего следа д’Арно. Знаками они допросили пленных. Один из матросов, служивший во французском Конго, заметил, что они понимают ломаное наречие, бывшее в ходу между белыми и наиболее низко стоящими племенами побережья. Но даже и тогда они не смогли узнать ничего положительного о судьбе д’Арно. На все вопросы о нем им отвечали возбужденной жестикуляцией или гримасами ужаса. Они решили, что все это лишь доказательство виновности этих демонов, которые две ночи тому назад умертвили и съели их товарища.
Потеряв всякую надежду, французы стали готовиться к ночевке в деревне. Пленных собрали в трех хижинах, где их сторожил усиленный караул. У запертых ворот были поставлены часовые, и весь поселок погрузился в сонную тишину, нарушаемую лишь плачем туземных женщин о своих погибших.
На следующее утро экспедиция двинулась в обратный путь. Моряки хотели сжечь поселок дотла, но потом отказались от этой мысли и не взяли с собой пленных. Имея крышу над головой и палисады для защиты от диких зверей, они получили шанс выжить.
Было очень поздно, когда отряд дошел до хижины на берегу. Его встретили печально-торжественно, мертвые и раненые, заботливо размещенные на шлюпках, были осторожно отвезены на крейсер.
Клейтон, изнуренный пятидневной трудной ходьбой по джунглям и двумя схватками с черными, вошел в хижину, чтобы поесть и отдохнуть на сравнительно удобной постели из трав.
У дверей стояла Джен Портер.
— Бедный лейтенант! — сказала она. — Нашли ли вы хоть след его?
— Мы опоздали, мисс Портер, — ответил он печально.
— Говорите мне все! Что с ним случилось?
— Не могу, мисс Портер! Это слишком ужасно.
— Неужели они пытали его? — прошептала она.
— Мы не знаем, что они делали с ним перед тем, как убили, — ответил Клейтон с выражением жалости на измученном лице, делая ударение на «перед тем».
— «Перед тем», как они убили его? Что вы хотите сказать? Они не?.. Они не?.. — Она подумала о том, что Клейтон сказал о вероятных отношениях лесного человека с этим племенем, и не могла произнести ужасного слова.
— Да, мисс Портер, они — каннибалы, — сказал он почти с горечью, потому что и ему пришла в голову мысль о лесном человеке, и странная беспричинная ревность, испытанная им два дня тому назад, снова охватила его. И с внезапной грубостью, столь же чуждой Клейтону, как вежливая предупредительность чужда обезьяне, он сгоряча сказал: — Когда ваш лесной бог ушел от вас, он, наверное, торопился на пир.
Об этих словах Клейтон пожалел еще раньше, чем договорил их, хотя и не знал, как жестоко они уязвили девушку. Его раскаяние относилось к тому безосновательному вероломству, которое он проявил по отношению к человеку, спасшему жизнь каждому из них и ни разу не причинившему никому из них вреда.
