усталости. Я могла бы отдаться моменту и пойти на поводу у своих желаний, но я не смела этого сделать до тех пор, пока не получу ответы на волнующие меня вопросы. Мне придется ждать, когда человек наконец раскроет свои секреты.
Глава 15
Любовь смягчает горький вкус неудачи сладким привкусом нежности
Я быстро вышла из кабинета главного редактора. Мои суетливые шаги, должно быть, напоминали муравьиный бег. Я несла на спине эмоциональный груз, который был раз в пятьдесят тяжелее веса моего собственного тела.
Я хотела, чтобы мой разум работал так же быстро, как и тело. Это стало бы настоящим благословением, если бы я не стопорилась и не зацикливалась ни на каких мыслях, особенно сейчас! Однако, как всегда, мои мечты не имели никакой ценности в глазах Вселенной. Тем не менее я следовала советам Мины и каждый вечер проговаривала все свои самые восторженные желания.
Я шла по длинному коридору и видела, как несколько человек обернулись и посмотрели на меня. Наверняка я выглядела более опустошенной и беспомощной, чем думала. Я подошла к выходу из издательства, в которое, вероятно, больше не вернусь. Секретарь не стала открывать мне двери, как обычно. По моему лицу расползлась сладкая улыбка с примесью горечи, я глубоко вдохнула и медленно выдохнула.
Да, главный редактор сказал, что они не станут возобновлять издание моих старых книг и что их больше не интересуют мои новые книги. Ну и что? Я расправила плечи и спросила себя: неужели нет другого издательства?
Когда я открыла дверь, Вселенная сделала последний ход, который должен был заставить меня окончательно сдаться. За дверью стояли Седеф и Хюлья. Они смеялись. Увидев меня, они переглянулись, а потом уставились на меня. На лице Седеф появилось выражение, свидетельствующее о том, что она все поняла, и я почувствовала, что мне невыносимо даже слышать ее голос.
Я пронеслась вперед, как ветер, не дав ей возможности заговорить. Когда я оказалась на улице, глаза наполнились слезами. На автобусной остановке я вытерла слезы, но, пока ждала автобус, они потекли снова и так, что уже и не было смысла их вытирать. Войдя в автобус и плюхнувшись на сиденье, я зарыдала.
Всего неделю назад ушел Динчер. Тогда мне казалось, что больнее уже не будет. Я думала, что совершила ошибку, вычеркнув его из своей жизни, из-за того, что он не открылся мне. Я рыдала, пока у меня не перехватило дыхание, как сейчас.
В ту ночь, когда мы сблизились, не было никаких препятствий, чтобы идти до конца. Однако меня беспокоило то, что он оставил мои вопросы без ответа. Этим он напомнил мне Акына.
Я ушла от Акына, потому что за его вечными секретами и ложью уже не видела нашего общего будущего. Я испытала такое облегчение, когда рассталась с ним, что даже не потрудилась узнать правду. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что мы с Динчером оба ничем не отличаемся от Акына.
Я обвиняла Динчера в том, что он что-то скрывает, но была ли я сама честна с ним? Да, он знал, что я писательница, но я все равно многое от него скрыла. Возможно, именно это ранило меня больше всего.
Когда женщина, сидевшая рядом, коснулась моего плеча, чтобы убедиться, что со мной все в порядке, я подняла голову и огляделась. Две дюжины глаз с беспокойством наблюдали за мной. Я вышла из автобуса на ближайшей остановке, продолжая плакать. Я заливалась слезами, пока не оказалась на пороге своей квартиры. Вдруг перед дверью я заметила розовую коробку. Я вытащила из нее открытку и прочла: «Д».
Слезы, только-только высохшие, вновь потекли рекой, и я упала на колени. Не зная, от чего сжимается сердце – от счастья или от боли, я глубоко вдохнула, и несколько всхлипов, сорвавшиеся с губ, эхом разнеслись по подъезду. Дрожащими руками я потянулась к розовой ленточке на розовой блестящей коробке. Она легко развязалась и тут же упала на пол.
Я вытерла слезы и фыркнула: внутри коробки оказалось два подарка, перевязанные розовыми лентами, – подушка под поясницу и очки для расслабления глаз.
Я дотронулась до пудровой подушки, и с моих губ сорвался смешок, смешанный с болью, потом взяла футляр для очков, на несколько секунд замерла и снова сделала глубокий вдох.
Неужели ничто не могло успокоить мои чувства к человеку, который меня злил, а потом с улыбкой наблюдал за реакцией; причинял мне боль, а потом залечивал мои раны? Как же я могла забыть его, если мое сердце все еще пылало, а руки желали обнять его?
Я закрыла коробку, собрала ленты. Войдя в квартиру, поставила коробку на кухонном столе, бросила на диван сумку, подвинула стул и села напротив коробки. От плача разболелась голова. Я запустила пальцы в волосы, помассировала кожу головы, стараясь унять боль. Мигрень уже начала атаку и грозила убить меня.
Несколько минут я рассматривала коробку, боль в голове не утихла, но я немного успокоилась. Слезы больше не текли. Дрожащей рукой я дотронулась до записки, прикрепленной к ленте. Палец скользнул по написанной от руки букве. Я представила, как Динчер подошел к двери, пока меня не было дома. Возможно, он нажал на звонок и подумал, что я дома, но не открыла ему дверь. А может, он просто пришел и оставил коробку.
Мой взгляд медленно переместился на сумку, лежащую на диване, и я поняла, что хочу сделать. Я знала, что это неправильно, но все же решила позвонить ему. Ведь я начала игру, зная, что все это большая ошибка.
Я оставила записку на столе и быстро встала, словно боялась передумать. Я подошла к дивану, достала из сумки телефон и снова бросила ее в угол, легко нашла его имя в контактах. Когда большой палец завис над именем Динчера, взгляд снова упал на коробку. Я застыла, глядя на милые подарки, ценность которых понимала только я.
Когда мы поцеловались на фестивале, чтобы сменить тему, я сказала, что хочу покрасить волосы в розовый цвет, и на следующий день Динчер пришел ко мне с краской для волос. В тот же день я пожаловалась, что у меня болит спина, и теперь он оставил на пороге подушку для поясницы. А еще он не забыл, что у меня болят глаза, когда я работаю за компьютером, поэтому положил в коробку очки для расслабления глаз. Что же может скрывать заботливый, добрый и надежный человек?
Я нажала на имя Динчера. После нескольких гудков я уже собралась повесить трубку, но тут он ответил на звонок. Повисло неловкое молчание.
Я заговорила первой:
– Спасибо. – Мой голос был низким, в нем слышались горечь и
