— Потерпи! Пройдет еще немного времени, позабудется история с храмом, ослабнет надзор, и ты будешь свободным. Сделай хорошую вещь и проси за нее свободу. А там, может быть, и я сумею помочь.
— Печально томится мое сердце, и нет в нем надежды, — угрюмо говорил Инар. — И, помолчав, продолжал: — Никогда мне не быть свободным в нашей стране. Всюду, где бы я ни был, клеймо раба, видимое каждому, сейчас же напомнит, что я всего-навсего каторжник и преступник. В нас всегда воспитывали презрение к рабам. Но только здесь я понял, что многие рабы более достойны называться людьми, чем наши высокочтимые жрецы, перед святостью которых преклоняется народ. Один Яхмос чего стоит, а ведь он собирается стать Великим Начальником Мастеров.
Инар многое передумал за это время. Прошлая жизнь казалась далеким, неправдоподобным сном. Иногда во сне он видел задумчивые глаза Тии. И тогда днем в каменной душной щели у него падал тяжелый молоток, и он, закрыв глаза, вспоминал ее. В дробном перестуке ударов, в шорохе падающей каменной мелочи он снова слышал ее мягкий печальный голос:
— Какое счастье быть с тем, кого любишь. Один только взгляд любимого человека приносит радость.
Осторожное, участливое прикосновение руки Эсхила возвращало его к суровой действительности. Он брал длинное полое медное сверло и вводил его в глубь скалы медленно и терпеливо. Стоя на коленях, он понимал, что избалованному нежному цветку, который назывался Тией, здесь не место. И нет теперь тоненькой девушки Тии. Есть молодая прекрасная княгиня Тия. И есть еще пожизненный раб Инар, с жесткими мозолями на руках, с черным измученным лицом и хмурыми глазами. Что между ними общего? И никогда, никогда не увидит он девушку, которая была его единственной любовью.
Эсхил, питавший к Инару особое расположение, заметил безразличие и душевную вялость у него. Терпеливый, видавший множество всяких невзгод в своей жизни, Эсхил не терял жизнелюбия и бодрости. Вечером он сумел найти нужные слова и ободрить Инара. На другой день скульптор сказал своему старшему другу:
— Давайте по очереди что-нибудь рассказывать по вечерам. Сначала о своей жизни, потом кто что знает. Что-то человеческое будет у нас.
Эсхил ответил после долгого раздумья:
— Согласен. Но только после подготовки. Когда по ночам на стене стоит Псару, сбор невозможен, он слышит, как кошка, и глаза вроде кошачьих, в темноте видит. Присматривайся к страже. Подготовимся и будем собираться всем стражникам, всем Псару на зло.
После этого прошло около месяца, и группа рабов Пекрура стала собираться по вечерам.
Первый рассказчик — Эсхил — поведал о себе и своем острове Крит в Великой Зелени. Рыбак и отважный моряк, он смолоду плавал в чужие страны за хлебом, которого всегда не хватало на каменистом острове. В последнем несчастном плавании на корабль напали морские разбойники, все отобрали, людей продали в рабство.
После него Техенна рассказывал о себе. В раннем детстве он был угнан с матерью полчищами Снофру, опустошившими земли Ливии. С ужасом вспоминал поход через пустыню и изумление, когда вышли к Хапи. Никогда не видели так много воды. Рыжеволосый, как многие ливийцы, Техенна всю свою безрадостную жизнь терпел издевательства и пинки из-за этого цвета. Черноволосые жители Кемет не любили и боялись рыжего цвета. Он напоминал о песках пустыни, его считали приносящим зло. Инар про себя горько подумал, что больше всего зла принес Яхмос с черными волосами и в платье жреца. А этот запуганный, забитый человек и кошки не обидел. Только теперь его душа оттаяла среди друзей.
А потом тихий и беззлобный Пему рассказывал свою жизнь. В детстве лишился отца, раздавленного большой глыбой. В голодный год, спасая мать и младших детей, за зерно стал должником храма, но расплатиться так и не смогли, и Пему стал долговым рабом. Его — хорошего каменотеса — взяли на сооружение гробницы Хетепхерес. Когда ее заканчивали, был слух, что всех строителей убьют, чтобы не разглашали тайны грабителям могил. Но Хемиун всех отправил в Туру. Эсхил, внимательно слушавший, спросил:
— Где же гробница царицы?
— Там же, в старом некрополе, в Дашуре, возле Горизонта ее мужа Снофру.
— Уж не хочешь ли туда пробраться? — пошутил Инар.
— Как же, вместе с Псару и другими псами, что стерегут нас, — огрызнулся Эсхил и опасливо оглянулся.
После этого Инар часто видел Эсхила вдвоем с Пему, они уединялись, что-то чертили на песке, говорили шепотом.
Слушая рассказы рабов, Инар как-то изменился. Круг его понятий расширился. Он вдруг понял, как глуп был раньше, когда верил, что боги сделали одних рабами и обрекли их на мучительную жизнь, а других нарекли быть господами.
ВАЯТЕЛЬ И ФАРАОН
Хемиун пришел проверить, как идет работа над скульптурой фараона. Сев на один из камней, которых всегда было много в мастерской, он смотрел, как Руабен осторожно снимал слои с размеченной клетками будущей статуи сидящего царя. Здесь же был кусок папируса с тщательно выведенным профилем Хуфу.
Чати раздумывал. Чтобы получить достоверный облик, недостаточно видеть лишь профиль. Фараон должен быть изображен в камне правдиво. Когда он станет Осирисом, его двойник — хранитель Ка — должен узнать в камне Хуфу, чтобы тот и на полях Иалу смог продолжать свою прекрасную жизнь.
— Все ли тебе ясно в лике живого бога, да живет он вечно? — спросил Хемиун.
— Надо бы хоть немного посмотреть на его лицо, да живет он вечно, — ответил Руабен.
— Пришлю за тобой вестника, когда будет дозволено лицезреть живого бога.
Руабен со страхом думал о предстоящей встрече.
Через несколько дней вдвоем с чати прошли они в уединенный садик к Хуфу. Тот сидел на кресле, смотрел на распростертого на животе скульптора.
— Встань, — резковато приказал Хуфу.
Руабен, бледный и растерянный, встал на колени, держа в дрожащих руках папирус и краски.
— Так у тебя не будет правды. Нужно рисовать на уровне с божественным лицом, а не снизу, — сердито сказал Хемиун и придвинул к Руабену ближнее кресло. С усмешкой приказал: — Да не дрожи ты, займись делом.
Никто из простолюдинов не должен зреть облика живого бога, но каменное изображение нужно было самому фараону, и приходилось терпеть присутствие ваятеля. К тому же смотреть на него было приятно и любопытно. Руабен растерянно сел на кончик сиденья, как в тумане, расслышав приказ царя: рисуй! Дрожащей рукой начал набрасывать контур спокойно сидящей фигуры, с руками, лежащими на коленях, и взглядом, устремленным перед собой. Таким он явится перед судьей мертвых. От волнения один лист папируса был испорчен, Хемиун подал второй, задал несколько вопросов. Постепенно Руабен успокоился.
