Покуда две женщины разговаривали, Конан осматривал помещение. Комната в точности походила на ту, которую отвели ему. Однако здесь единственной мебелью была жесткая узкая кровать, состоящая из деревянной рамы и натянутых на нее кожаных полос. Единственное окно было забрано шестью вертикальными толстыми бронзовыми прутьями. Сейчас комната освещалась лишь светом масляной лампы, горящей за толстым стеклянным колпаком. Лампа находилась в соседнем помещении.
Оппия кивнула Конану, показывая на девушку:
– Отнеси-ка ее на кровать.
Киммериец поднял девчонку, поразившись, до чего же она легкая, уложил ее на сплетение кожаных полос и накрыл тонким одеялом. Девушка смотрела на великана варвара полными страха глазами и дрожала.
– Ты должна упражняться в молитвах третьего уровня, – приказала Оппия, – и медитировать на Божественное Ничто. Если это покажется тебе слишком сложным, размышляй о том, как ты можешь убедить своего отца послать дары в наш храм. Матери Дурге нет дела до богатств мира сего, но в своем бесконечном сострадании она примет тебя к себе, если ты докажешь ей свою преданность. Думай обо всем этом.
Они вышли из комнаты. Оппия снова закрыла дверь на засов.
– Кто это? – спросил Конан.
– Среди нас имя ее Амата. Отец ее – один из самых богатых людей в городе. Она – жертва древнего семейного проклятия. Стремясь избавиться от проклятия, она пришла сюда, к нам, чтобы мы ее защитили.
– Там, похоже, защищать-то уже особо нечего, – заметил Конан. – Девица скоро помрет от истощения.
Оппия пожала своими роскошными плечами:
– Ну и что с того? Все в руках Матери Дурги.
– Она что, опасна? – поинтересовался Конан. – Вы ведь держите ее взаперти.
– Опасна только для самой себя. Именно поэтому окно у нее забрано решеткой. В отчаянии она может броситься на мостовую, точно так же, как в свое время бросилась ее мать. Именно поэтому мы не даем ей огня, даже свечи, чтобы она не сожгла себя. Скажу прямо, для нас она – сплошная обуза, однако мы не оставляем надежды получить от нее чего-нибудь. – Оппия тонко улыбнулась. – Я имею в виду, конечно, не мирские богатства, а внемирную благодать от сохранения еще одной благословенной души для Матери Дурги.
Конан улыбнулся в ответ, но удержался от объяснений – почему он улыбается. А улыбался он приятной мысли о том, как уничтожит это дьявольское гнездо. И о том, как он это сделает. Когда они оказались в храмовом зале внизу, к ним подбежал аколит и бухнулся на колени.
– Святая мать Оппия! Возлюбленный Отец срочно требует твоего присутствия на церемонии Блаженного Поклонения.
Оппия вздохнула:
– Ну ладно, киммериец. В следующий раз. Увы, я нужна там. Помни, что я тебе говорила о наиболее экзотических ритуалах Всеблагой. Я знаю, тебе они понравятся.
– Не забуду, – обещал Конан.
Она удалилась. Аколит полз за ней, пытаясь поцеловать ее выкрашенные хной подошвы. Киммериец с удовлетворением заметил, что она привела в порядок свою одежду, так что соблазнительная полоска плоти исчезла. Он вернулся в свою комнату и принялся тщательно ее осматривать. На стенах висели ковры, на полу лежали толстые офирские циновки. В лампах горело душистое масло. Конан припомнил тот странный запах, который почуял в комнате несчастной пленницы. Нет, это явно не простой дым! Конану приходилось уже сталкиваться с этим запахом. Он знал, что так пахнут горящие сушеные корешки и лепестки Черного Лотоса. Гнусное зелье обычно использовали чародеи, чтобы одурманить себе мозги и вызвать видения всевозможных мерзких гадов. Вдыхать эту отраву – дело крайне опасное. Можно запросто спятить и до конца дней остаться слабоумным идиотом…
Конан подошел к окну и распахнул ставни. Высунувшись наружу, он осмотрелся. Окно выходило прямо на черепичную крышу храма. От окна в комнате Конана до свинцовых черепиц крыши всего футов пять, не больше. Конан сильнее подался из окна и бросил взгляд наверх. Зарешеченное окно, за которым томилась несчастная девушка, находилось прямо над его окном. Теперь понятно, почему девчонку так стерегут. Разбиться о мостовую она бы никак не смогла, а вот сбежать – запросто.
За храмом виднелась Площадь. Сейчас она была залита светом луны, тихая и безлюдная. Справа узенькая аллея отделяла храм от роскошного особняка Ксантуса. Слева еще более узкая аллейка разделяла крышу храма и крышу соседнего здания – общественного театра, вспомнил Конан. Здесь тоже царила тишина, очевидно, все представления уже закончились. Театр являл собой еще одну громадину, возведенную в недолгий период процветания города. Легко, как кошка, Конан выпрыгнул из своего окна на крышу храма. Из находящихся неподалеку отверстий в крыше доносилось монотонное пение послушников. Оттуда же поднимался дымок благовонных курений, заставляя Конана морщиться, пока он пробирался по покатой крыше. Передвигался он уверенно, будто горный барс по скалам его родной Киммерии.
Аллея, отделяющая храм от театра, была совсем узенькой, поэтому Конан с легкостью перескочил с крыши на крышу, оказавшись на широкой галерее, опоясывающей третий этаж театра. Фасад театра, выходящий на Площадь, был украшен барельефами. Отдав должное искусству архитектора, позаботившемуся о таком удобстве, киммериец принялся карабкаться вверх, пока не добрался до плоской крыши здания. Оказавшись там, он осмотрелся. Если как следует разбежаться, то можно перепрыгнуть главную городскую улицу, перескочив с крыши театра на крышу соседнего здания. Более того, Конан отметил, что, за исключением широкого открытого пространства самой Площади, можно попасть практически в любую часть города, перепрыгивая с крыши на крышу, так близко друг к другу стояли здесь дома. Передвигаться таким способом для киммерийца было так же легко, как ходить по мостовой. Да и крыши были не в пример чище улиц.
Удовлетворившись своими исследованиями, Конан вернулся на крышу храма. Посмотрев вверх, он обнаружил, что окно, находящееся прямо над его собственным, было единственным с этой стороны здания забранным решетками. Под окном Конана, как и под зарешеченным окном наверху, тянулись два узких карниза, которые заворачивали за угол здания. Встав на карниз и плотно прижавшись к стене, Конан начал продвигаться в сторону западного угла. Проклятье, карниз такой узкий, что ступня еле-еле помещается! Кроме того, стены храма лишены украшений, за которые можно ухватиться. Один лишь грубо обработанный камень. Мало кто из людей отважился бы на то, что сейчас проделывал Конан.
На углу киммериец чуть замешкался. В этом месте невозможно было плотно прижиматься к стене. Чтобы обогнуть угол, Конан слегка отклонился назад, для подстраховки ухватившись за дождевой желоб, что тянулся вдоль фасада. Тонкая бронза угрожающе затрещала под мощной хваткой киммерийца.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
