— Если бы вчера ваш Мурзин вдруг дал дёру, если бы потерпевшая написала на вас жалобу, если бы следователь прокуратуры послал вас обоих к чёртовой матери, отвечать бы за всё это пришлось кому? Правильно! Мне! Потому что вы у меня в отделении числитесь! Тютюнник сделал паузу, закурил и, выпустив дым, добавил уже без прежнего нажима:
— Теперь докладывайте. Подробно. И с самого начала. Что нашли, куда ездили, кто такая она, эта ваша потерпевшая? И с чего вы взяли, что Мурзин — это, действительно, свидетель по убийству? И с какого перепуга вы решили, что убийца мальчишки — автобусник?
Вот тут уже действительно началась работа.
Я коротко переглянулся с Антоном, чтобы он не высовывал свои уши из окопа. Он едва заметно кивнул, мол, давай, раз уж ты это кашу заварил, тебе и черпак в руки. Что ж, разумно. Я откашлялся и начал.
Докладывал я без суеты и без попыток как-то оправдываться перед строгим начальством. Или, тем более, ему чем-то понравиться. Как и в прошлой жизни, когда я был не сопливым старлеем районного масштаба, а мужиком сильно старше и много опытнее, мне снова пришлось объяснять начальству, почему я поступил и сделал именно так, а не иначе. Сначала — о находке улик в лесу. О пропуске Пшалговской, о разбросанных женских вещах, о характере обстановки на месте, которая уже тогда навела меня на некую мысль. О том, что перед нами не только убийство мальчика, но и, вероятнее всего, ещё один, самостоятельный состав. Потом — о том, как через этот пропуск мы вышли на Нефтегорск. Как нашли саму Ирину Михайловну. Как она дала показания о нападении на неё в лесу за автовокзалом. Как она описала насильника. А, что важнее всего, как отловленный и сломленный Мурзин вспомнил другого человека. Водителя междугороднего автобуса, вышедшего из леса. Лет сорока, со светлыми волосами, узкими плечами и непропорционально большой головой. И, не по обстоятельствам, очень спокойного.
При словах о водителе автобуса Тютюнник слегка напрягся и хищно прищурился. Веселов тоже поднял глаза от стола. Остальные в кабинете заметно подтянулись. Даже Боря Гусаров перестал изображать нежить.
Дальше я, на вдаваясь в ненужные подробности, которыми здесь никого не удивишь, рассказал об отработке таксистов. О том, как через них вышли на Мурзина. О его задержании. О признании оного визнасилованию и разбое. О том, что по его показаниям он действительно видел в лесу того самого автобусника. И наконец — о самом главном нашем криминале, то есть, о доставлении Мурзина к Колычеву. Потом о заявлении потерпевшей и о том, что само дело по Пшалговской еще со вчерашнего возбуждено и находится в производстве горпрокуратуры.
— А по мальчишке? — спросил зам Тютюнника Веселов, впервые за всё совещание подав голос.
— А по мальчишке у нас пока только направление, — ответил я. — Но направление реальное. И самое главное, это то, что Мурзин, по моему глубокому убеждению, это определённо, не наш мокрушник.
— Это ещё почему? — сухо осведомился Тютюнник. — Откуда у тебя такая уверенность? Может, это он сам того пацана оприходовал и задавил? А теперь вам арапа заливает о каком-то автобуснике?
— Потому что у него состав преступления другой! Преступления, в котором он уже признался и сомнений, что совершил его он нет, — пояснил я. — И сущность его иная. Да, Мурзин грубый, жадный, и похотливый, но он не тот мокрушник. По женщине у него всё читается просто и примитивно — увидел, захотел, напал, испугал ножом, после чего ещё и кошелёк не постеснялся вытрусить. А по мальчишке ситуация иная. Там нет вот этого тупого, одноходового бакланства. Там другой интерес, другое поведение. И потом, Мурзин сам себя вчера вполне честно утопил по Пшалговской. Да и она его уверенно опознала. Будь он ещё и по мальчику виновен, он бы либо цеплялся до последнего, либо путался сильнее. А он на автобусника вывел быстро. С испугу, но быстро. Такие вещи я обычно чувствую.
— Чувствует он, — презрительно хмыкнув, проворчал Веселов. Но уже скорее для порядка и по привычке.
— Так точно, товарищ капитан, чувствую! — сразу же отозвался я, не желая сдавать позиций. — Если у вас есть более обоснованное мнение, отличное от нашего с Игумновым, я готов внимательно вас слушать!
— Хватит! — оборвал нас Тютюнник. — Не на базаре. Дальше.
Я кивнул и перешёл к результатам по Колычеву. Сообщил, что тот возбудил уголовное дело в отношении Мурзина по двум статьям и принял его в своё производство. По изнасилованию и разбою. Что потерпевшая допрошена, и что сам старший следователь уже вчера дал понять: по убийству мальчика ему нужен не только расколовшийся Мурзин и красивый набор бумаг, а направление розыска. Реальное и обоснованное. А потому он ждёт нас с Игумновым с планом розыскных мероприятий и намерен формально закрепить за собой обоих.
На этом месте Тютюнник опять посуровел.
— Про это мне уже сказали! — сказал он. — Лично и не только ваш Колычев. Перед фактом поставили! Так что не надо мне тут, Корнеев, пересказывать желания товарища Колычева, да еще с выражением. Я и без тебя знаю, что прокурорские очень любят чужими руками жар загребать. Дальше у тебя что?
Вот тут я и положил на его стол свою шпаргалку.
— Вот предварительный план оперативно-розыскных мероприятий, товарищ майор!
Он некоторое время смотрел на бумагу, разбирая мои каракули, потом на меня. Видимо, решая, не швырнуть ли её сразу мне в лицо для укрепления перед коллективом своего авторитета и служебной вертикали. Но всё же взял в руки. Потом надел очки. И начал читать.
В кабинете стало тихо. Даже слишком тихо. Только часы у него на стене цокали, да сигарета в начальственной пепельнице медленно истлевала. Читал он слишком долго для такого не шибко объёмного текста. Иногда хмыкал, иногда едва заметно шевелил нижней губой. Один раз поднял на меня внимательный взгляд, но ничего не сказал и снова уткнулся в бумажку. Я в это время старательно делал осторожно-безмятежное лицо. Хотя на самом деле прекрасно понимал, что именно сейчас решается, будет ли признана вчерашняя самодеятельность работой. Или же нас с Антоном сначала оттаскают за уши, а потом постараются тормознуть в райотделе, не отдавая Колычеву. И предпринять меры для отстранения от оперативного сопровождения данного дела к чертовой матери.
Наконец Тютюнник снял очки и положил их на стол.
— Ну
