проверяйте ногами.
— Это мы умеем! — бодро заверил я майора.
— Вот и покажете, что умеете! — не поддался на мою жизнерадостность он.
Когда мы вышли из кабинета, Игумнов уже ждал в коридоре. Я передал ему папку, и мы, не теряя времени, спустились к машине.
— Что у нас? — спросил он, устраиваясь рядом.
— Всё как в доброй советской песне, — ответил я, заводя двигатель. — Бумаги, надежды, учетная пыль и уверенность начальства, что два районных опера сейчас за день разберут такую автобусную шараду, на которую в реальной жизни следовало бы выделять батальон оперов и три десятка единиц автотранспорта. А еще три канистры бензина на каждую машину и освобождённого диспетчера на всё это мероприятие. Но есть и хорошее. По линии дали добро. И в перспективе по деньгам на агентуру, которой у нас с тобой пока нет. В общем, Тютюнник не зажался. Но больше трёх червонцев он нам не компенсирует.
— То есть можем поить Наталью чаем за государственный счёт?
— Можем. Но только не разоряя свой семейный бюджет. На такую, как Наталья, чай не действует. Там либо искреннее уважение, либо наличность.
Первым на очереди стояло городское пассажирское автотранспортное предприятие ПАТП №1. Не единственное, конечно. Но зато самое жирное по межгороду. И, если верить Савчуку, самое мутное по подменам. А мутная вода, она, как известно, или рыбу рожает, или глистов. Подозреваю, что в нашем случае там будет и то, и другое.
Достав из кармана брюк полученные от Тютюнника талоны на бензин, я их переместил в служебное удостоверение. Где им, по древнейшей ментовской традиции и надлежало храниться. Вместе с резервным червонцем, который всегда там. Машину я еще вчера заправил под пробку, поэтому талоны пусть будут нашим НЗ.
На проходной ПАТП нас остановила строгая пожилая женщина в форменной кацавейке и с необъятной грудью матери-героини семи пятилеток. По выражению её лица было ясно: если завтра родина велит ей грудью оборонять склад бэушных покрышек, она не только оборонит. Но ещё и внесёт в журнал учета, кто к этим покрышкам подходил без уважения.
— Куда собрались? — спросила она. — Это режимный объект!
— Если, в общем, то собрались мы в светлое будущее, — ответил я. — А пока только к вашему начальству. Уголовный розыск! — раскрыл я перед её носом своё служебное удостоверение. Следуем к путёвкам, карточкам закрепления, журналам выхода и к журналам подмен. Ну и ко всей прочей вашей автобусной поэзии.
Она посмотрела на удостоверение так недоверчиво, будто надеялась увидеть в нём грубейшую орфографическую ошибку. И на этом основании выгнать нас обратно к машине. Не увидела. Пришлось нас пропустить.
Автопредприятие встретило нас запахом мазута и мокрой резины. И слесарного мата, когда мы проходили мимо ремзоны. Во дворе стояли ЛАЗы. Большие, пузатые и лобастые. Напомнившие мне своим видом усталых людей. Которых всю жизнь заставляли перевозить чужие чемоданы, нервные семейства и пахнущую луком действительность. Возле распахнутых ворот ремонтного цеха несколько шофёров одновременно курили и спорили. Так страстно, будто решали судьбу мирового пролетариата. Дальше у мойки две бабы в клеёнчатых фартуках и резиновых сапогах ругались с толстым водителем в щегольской форменной фуражке. Который, по их мнению, пригнал машину не после линии, а после перевозки диких животных. Больных стихийной диареей.
Начальника эксплуатации, который нам с Антоном представился Зиновьевым Алексеем Семёновичем, все звали запросто и не утруждая себя субординацией. Это был тяжёлый, квадратный мужчина лет пятидесяти, с руками, способными при желании свернуть шею не только гаечному ключу на тридцать два, но и более мелкому после него начальству. Читал он бумаги медленно и, скорее всего, не потому что тупил. А потому что не любил, когда его торопят на его же территории.
— Межгород вам, значит, понадобился, — сказал он наконец. — И именно ЛАЗы.
— Именно, — подтвердил я. — За указанный здесь период! — ткнул я пальцем в колычевский запрос. — Причём не все подряд, а те модели, что на дальние плечи ставят. Красно-белые. И все замены по ним. Такой же масти. Кто закреплён, кто реально вышел, кто подменял, кто сошёл в ремонт, кто резервом ходил.
Семёныч пессимистично хмыкнул.
— Долго же вам рыться во всех бумагах придётся!
— В лесу у автовокзала ребёнка убили, —недружественно оскалился я. — Так что теперь речь не про объём работы. Который, кстати, будут отрабатывать ваши подчинённые! Или спорить станете и права свои отстаивать?
Он тяжело посмотрел на меня, покивал и нажал кнопку селектора.
— Тамара Сергеевна, зайдите! И Жигалина пригласите. Со всеми журналами.
Тамара Сергеевна оказалась старшей диспетчершей и самой элитной породы. Суховатая и собранная. Лет сорока. С лицом женщины, умеющей одним взглядом заставить не только опоздавшего водителя, но и автобус почувствовать себя виноватым. Жигалин же был изваян из другой глины. Жилистый, шустрый, с глазами мелкого хозяйственного беса. Который точно знает, где что лежит, кто что подправил, кто какой лист в журнале переписал. А, если и не знает, то хотя бы догадывается. Таких я люблю и не люблю одновременно. Без них в советском хозяйстве ничего не работает. И с ними тоже почти ничего не работает. Как надо.
Пока они таскали на стол нужные нам журналы, путёвки и карточки, я через окно обратил внимание на одну деталь. На морде стоявшего во дворе ЛАЗа блестела металлическая надпись. Слово «Турист». Не картонка, не маршрутная табличка, а именно заводской никель. Мелкая деталь, но очень к месту. Я подошел ближе к окну, всмотрелся и вернулся назад к столу.
— Жигалин, — мягко произнёс я, — объясни мне по-простому. У вас «Турист» — это что? Рейс? Линия? Или просто очередная советская попытка назвать автобус красивее, чем он едет?
Мужик непонятливо моргнул.
— Да какой рейс… Это ж модель такая. Ну, не совсем модель… шильдик. На некоторых львовских. Комфортабельный, вроде как. Их потому на межгород больше и ставят.
Я внутренне даже повеселел. Вот и отлично. Значит, не надо плодить отдельную туристическую вселенную. Не «туристы», а обычный межгород. Только на более удобных ЛАЗах. То есть линия поиска не расползалась, а, наоборот, сужалась.
— Алексей Семёнович, — обратился я к эксплуататору автобусов, — Тогда мне ещё проще. Только междугородние ЛАЗы этой серии и все подмены по ним.
— Не проще, — буркнул Семёныч. — Хлопотнее.
— Ну, это уже ваши производственные переживания, — не стал я проявлять сочувствия. —
