много разрушенных планов. — Иван пристально посмотрел на мой живот. — Это семя всё испортило.
Движение было стремительным, быстрее, чем я ожидала, особенно потому что вообще его не ждала.
Пистолет Ивана оказался у моего живота в тот же миг, как пистолет Рома оказался у виска Ивана.
— Не испытывай меня, старик, — прорычал Ром, сжимая челюсть Ивана так, что дуло его пистолета впилось в череп старика.
— Этот ребёнок должен быть мёртвым. — Его холодные голубые глаза метали в меня ледяные стрелы.
Проявить слабость — значило бы подлить масла в огонь.
Я не вскрикнула, не отступила. Наоборот, шагнула вперёд, прямо на линию прицела.
Искушая его нажать на курок, я разозлила бы его. Иван вытащил пистолет только для того, чтобы доказать, что тот у него есть, и не собирался стрелять. Он просто хотел напугать меня.
Но страх всё равно пронзил меня. Он бушевал в моих венах, как зажжённая спичка в сухом лесу. Рос быстро, как будто на него вылили бензин и керосин. Этот страх чуть не парализовал меня.
Это был настоящий страх, не тот, который испытывала раньше. Раньше я была в мафии, в постелях у мужчин, одна в тёмном переулке, не думая о том, что могу что-то потерять. Мне нечего было терять. Именно это делало многих в мафии опасными. Они были готовы на всё, потому что их жизнь не имела значения для других и едва ли имела значение для них самих. Они жили, дышали и умирали ради единственного, что имело значение: их мафиозной семьи.
Всё теперь было иначе. Это был не страх за мою мафиозную семью или даже не за свою собственную жизнь, а за невинного постороннего человека, которого я вдруг полюбила больше, чем себя. Было ли это эволюцией или животным инстинктом? Возможно. Материнский инстинкт оказался настолько сильным и жестоким.
Я едва не упала на колени, умоляя о жизни своего ребёнка — крошечного человечка, которого ещё не знала, но которого хотела узнать больше всего на свете.
Я почти сделала это.
Сила заключалась в том, чтобы найти то, что было заложено в тебе, и раскрыть это в моменты жизни и смерти. Мой отец воспитал во мне любовь. Он умер за меня, чтобы я могла защищать и любить так же, как он.
Мы с Ромом тоже заслуживали того, чтобы передать эту любовь кому-то другому. Если бы Иван отнял у нас эту возможность, как бы мы смогли увидеть, как чудовище и мой хаос смешались в одном крошечном невинном тельце?
Чем больше смотрела на этого мужчину, который защищал меня, готов был за меня сражаться, верил в меня, в нашего ребёнка, в будущее, которое мы могли создать, тем больше я хотела увидеть продолжение, которое создала вместе с ним.
Я заслуживала этого. Мой отец заслуживал этого. Ром заслуживал этого.
И Рому следовало вручить медаль за выдержку в тот момент. Он был готов убить моего деда, но ждал моего сигнала.
Маленькая девочка во мне, которая молчала с тех пор, как у неё украли невинность, вдруг захотела, чтобы у другого невинного человечка был шанс. Пришло её время сиять.
Чем дольше пистолет был направлен в мой живот, тем меньше я боялась. Как он посмел подумать, что может так поступать со мной после всего, что я уже сделала для братвы?
— Ты чувствуешь себя маленькой, Каталина? Беспомощной? — спросил Иван, и его голос, как змея, обвил мои кости, пытаясь сдавить страхом.
— Я всегда была маленькой, дедушка.
Данте хорошо меня научил, что нужно действовать быстро. Я резко двинулась, как тренировалась — одной рукой ударила его по запястью, выбив пистолет, отскочив в сторону. Другой рукой выхватила пистолет из его ослабленной хватки.
— Но никогда не была беспомощной.
Такой обезоруживающий приём не сработал бы на более молодом или внимательном противнике, но Иван привык к своему положению и возрасту. Он не ожидал от меня такого, и это сделало его уязвимым.
Челюсть Рома напряглась, когда он увидел мой манёвр, но не сказал ни слова. Потом тот обязательно устроит мне разнос. Но сейчас битва шла между мной и Иваном. Он был учителем, палачом, боссом братвы столько, сколько я себя помнила.
Но теперь ему пора уступить. Ему нужно принять решения, которые я принимаю за братву и за свою собственную жизнь — как королева.
— Ты быстра, но ты не будешь достаточно быстрой для братвы, которой ты правишь, Каталина, — вздохнул Иван и поднял руки в воздух, понимая, что у него нет выхода, когда мы оба направляем пистолеты на его органы.
— Мне лишь нужно быть быстрее тебя прямо сейчас, Иван.
— Я многому тебя научил, а? Пощади меня хотя бы за это. Но я не благословлю этого ребёнка. Ты знаешь, что не могу. В тебе бурлят гормоны, и ты носишь ребёнка. Никто не будет тебя уважать. — Иван покачал головой с отвращением, глядя на меня, будто я уже пала. — Я не видел твоей слабости до сих пор. Твой отец слишком сильно тебя любил, Каталина. Ты считаешь, что можешь заставить его гордиться тобой, изменив то, как мы все делаем, и что ты можешь любить ребёнка так, как любил он.
Мужчина презрительно фыркнул, и мокрота застряла у него в горле.
— Ты не сможешь занять моё место, Каталина. Я не уверен, что ты вообще когда-либо была на это способна.
— Занять твоё место? — у меня вырвался смешок. Русские едва ли доверяли ему. У него не было хороших связей с семьями в других городах, а наши подчинённые кружили вокруг нас, как акулы, готовые атаковать, как только увидят кровь. — Чего ты добился? Закрепил контракты со Стоунвудами, заключил мир с Арманелли?
— Ты имела преимущество во всём этом. Это благодаря твоей...
— Осторожнее с тем, что говоришь, Иван, — наконец заговорил Ром, поддержав меня, когда не смог больше терпеть явное неуважение. — Очень тщательно выбирай следующие слова. Ты разговариваешь с женщиной, которая носит моего ребёнка.
Иван бросил на него взгляд.
— Ты будешь стоять рядом с ней, когда братва свергнет её?
— Для этого потребуется вся международная братва, Иван, и даже тогда ты не сможешь противостоять надвигающемуся на тебя цунами. Ситуация меняется. Поднимайся на борт или утонешь.
Иван поднял руки и, бросив последний взгляд, прошёл мимо нас.
Мы с Ромом уставились друг на друга, опустив пистолеты.
Я не смогла сдержать смех. И прикрыла рот рукой.
— Прости...
Ром посмотрел на меня, как на сумасшедшую.
— Может, у меня просто гормоны бушуют. Или это просто смешно. Я беременна
