переминаясь:
— К тебе тут. Молчун просился. Глава дозволил пустить.
Я кивнул, и человек отступил, а в комнату, пригнувшись под низкой притолокой, как он привык пригибаться везде со своим ростом, вошёл Молчун.
Я прошёл к лежанке и сел, давая отдых ноге, а он остановился у двери, оглядел меня, и в уголках его обычно пустого, невыразительного лица дрогнуло что-то похожее на улыбку, но он тут же придавил это в себе, по старой клановой привычке не показывать лишнего. Я увидел и на нём следы — желтеющие пятна по скуле, ссадину у виска, — но всё это уже сходило, заживало.
— Рад тебя видеть, — сказал я, и это было правдой.
Молчун кивнул.
— Да проходи ты, чего на пороге топчешься, — я повёл рукой в сторону табурета. — Не чужой.
Он прошёл, отыскал у стены табурет, сел, и его длинные руки легли на колени, а взгляд заскользил по стенам, очагу и по миске на каменном выступе.
Какое-то время мы просто молчали, и в этом молчании не было неловкости, но было своё, выстроенное за все то время, что мы провели бок о бок у клеток.
Потом я спросил то, что вертелось у меня в голове:
— Чего ж ты тогда не полетел-то со мной? Хотел ведь. Я же видел, что хотел.
Молчун опустил глаза, пожал плечами, потом снова поднял голову и провёл ребром ладони поперёк горла и качнул головой — убили бы.
Я помолчал, глядя на него.
— Как убили бы, — сказал я тихо. — Улетел бы — не убили бы. Может, нас вообще тогда не поймали бы.
Он посмотрел на меня, и в глазах у него встало что-то затравленное, загнанное, то, что я видел сотни раз у зверей в тесных клетках и у людей, которых ломали слишком долго.
И я понял, что не в словах дело, что он не это хотел мне сказать про горло, что страх перед кланом, въевшийся в него за десять лет, в тот решающий миг просто свёл ему тело судорогой. Он не смог сделать шаг не потому, что не хотел, а потому, что онемел весь, как загнанный в угол зверь, который не дерётся и не бежит, а застывает, потому что и то, и другое для него означает смерть.
Оцепенение. Я знал эту реакцию назубок.
— Можешь не объяснять, — сказал я. — Я всё понимаю. Понимаю, что хотел, и понимаю, что не смог в тот миг. Там решать надо было в один момент, а тело тебя не пустило. Бывает. С кем угодно бывает.
Он смотрел на меня, и затравленность в его глазах уступала место чему-то другому, благодарности, наверное, и он кивнул, на этот раз сильнее и живее, — да, всё так, ты понял правильно.
Мы снова замолчали, и снова только огонь трещал в очаге, а потом я спросил:
— Чего дальше хочешь, Молчун?
Он поднял на меня глаза, и в них была надежда, которую он уже не прятал.
— Со мной хочешь уйти? — спросил я прямо.
Молчун кивнул, и надежда во взгляде разгорелась ярче.
— Хорошо, — сказал я просто. — Я добьюсь, чтоб ты мог отсюда выйти. Как договаривались тогда. Будем вместе делать дело.
Молчун чуть склонил голову, вопросительно, и показал пальцами в воздухе — какое дело?
— Сам пока не знаю, как там всё обернётся, — признался я, и врать ему не стал, потому что он был из тех немногих, кому я врать не хотел. — Что меня впереди ждёт, в столице ли, ещё где, — этого я не знаю. Но одно ясно. Там будет больше возможностей делать то, к чему душа лежит. Больше, чем у этих клеток.
Я видел, что вина всё ещё сидит в нём и сказал:
— И ты выкинь это из головы. Слышишь? То, что не смог тогда. Я знаю, что с тобой тут сделали за эти годы. И со мной бы сделали ровно то же, просто не вышло у них. Меня в тот миг, когда Игла со мной возилась, выкинуло куда-то. Туда, откуда не каждый возвращается собой. Не моя заслуга, что я вернулся. Просто так случилось.
Снова повисло молчание, но теперь оно было другое, и я видел по лицу Молчуна, что ему стало легче от этих слов, что я снял с него хоть часть той тяжести, которую он притащил сюда вместе со своими синяками.
— Так что эту страницу мы просто перевернём, — сказал я. — Понял? Опустим.
Он кивнул.
— По-настоящему опустим, — добавил я. — Как только переступим этот порог.
И вот тут я почувствовал, что лгу. Не ему, а себе.
Я говорил «опустим», а сам как будто уговаривал себя, потому что внутри, под всем этим тёплым покоем, который принёс я из пустоты Аш-Рааха, сидела одна заноза, и она не желала никуда деваться.
Драконов надо выпустить. Всех, кто гниёт тут в цепях, в наморднниках, на короткой цепи, не дающей лечь. Дать им небо.
А Грохота…
Грохота убить. Это поднялось во мне сквозь покой и я почувствовал, как меняется моё лицо, как сердце начинает бить чаще, как будто тепло под рёбрами подвинулось, уступая место чему-то куда более старому и тёмному.
Молчун, видно, заметил, и склонил голову, вопросительно и тревожно — с тобой нормально все?
Я дышал тяжело. Как с этим жить, думал я, как держать в себе это желание, как можно вообще, зная то, что знаю я теперь, оставить всё как есть, оставить этих существ — расколотые половины целого, родню по крови — в железе, под кнутом и голодом, оставить тех, кто их ломает, нетронутыми.
Я поднял голову.
— Нормально всё, — сказал я, и голос у меня вышел хриплым. — Нормально. Просто… дорогого человека потерял. И не отпустилось ещё. До конца не отпустилось.
Молчун смотрел на меня, и в его тёмных глазах было неподдельное сочувствие, как у человека, который сам терял и молчал об этом годами.
Потом он встал, подошёл, и осторожно положил мне руку на плечо, и я почувствовал, что он сейчас сопереживает — по-человечески, по-братски.
После того разговора я восстанавливался ещё несколько дней, и за всё это время Рэн ко мне так и не зашёл ни разу, словно у него были дела поважнее, чем сын, ради которого он пригнал к краю света живую осадную машину.
Я старался не думать об этом, а думать о собственном теле, которое к тому времени уже слушалось меня почти как прежде, так что я мог спокойно ходить по комнате, приседать у стены, разминать заживающую ногу, и боль из выматывающей превратилась в глухую, что не мешает
