и свои четыре стены, первое настоящее жильё в этом мире. Туда я не пошёл. Меня тянуло к ступеням, что уводили вниз, и я добрёл до них, остановившись у верхнего края.
Муть Пелены стояла на середине лестницы.
Лиловые языки поднимались по камню, лизали ступени, опадали обратно. Пелена шевелилась иначе, чем я помнил по Купаниям. Она дышала чаще, гуще, в глубине её ворочалось что-то, и оттуда шёл тонкий писк, поднимавшийся откуда-то со дна. От этого звука у меня по спине поднялся холод. Я стоял и смотрел на эту тревожную, живую муть, и до меня доходило, сколько времени осталось у лагеря. Немного. Потому тут всё и разбирали, тащили наверх, спешили.
Я глядел в Пелену, и перед глазами встал образ.
Эти самые ступени. По ним несут её тело. Тащат вниз, к кромке, мимо того места, где я сейчас стою, и сбрасывают в муть. Я почти видел, как оно скатывается по камням, как лиловое смыкается над ним. Сверху давили тяжёлые тучи, ветер бил в лицо, тянул накидку в сторону. Внутри, не умолкая, бубнил один и тот же голос. Убить Грохота. Убить. Он не унимался с той минуты, как Костяник заговорил со мной про Мглу.
Я не знал, что делать дальше.
Она мертва, если её сбросили туда. Это самое простое и самое очевидное. Я стоял и заставлял себя додумать эту мысль до конца, а мозг уже искал лазейку, цеплялся за щель. А если нет. Если её не бросали. Если всё было иначе, и её просто отослали отсюда. Я вспомнил древние законы племени, те, что всплыли из памяти Аррена. Женой всаднику может стать либо девушка из высокого имперского рода, либо такая же племенная, своей крови. И если так посмотреть, то Тилу могли и не швырнуть в муть. Рэн узнал, что я к ней привязался. Рэн увидел в этой привязанности обузу, лишнее, мешающее его ценному сыну стать тем, кем он хочет меня сделать. Он мог приказать убрать её с глаз. Отослать. Избавиться от ненужного человека тихо, без крови.
Я поймал себя на этом и понял, что цепляюсь за жалкие крохи. Мозг сшивал из обрывков надежду, потому что без неё было невыносимо. А перед глазами стояла эта муть, чёрное с утра небо, край арены, торчащий из пелены внизу. Всё, что я видел, говорило мне одно. Надежда здесь стоит дорого, и держать её — глупость, которую этот мир не прощает.
А в глубине, ходили те тени. Те самые, от которых я уносил ноги в расщелине, едва живой. Спуститься туда означало риск, который трезвый человек на себя не возьмет. И всё равно мне хотелось проверить. Узнать. Увидеть, есть там тело или нет его, и снять с себя эту тяжесть хоть какой-то определённостью.
За спиной, сквозь весь лагерный шум, я различил шаги.
Кто-то шел по моей стороне не спеша. Я обернулся.
Рядом со мной остановился Тень. Серый, с чёрными линиями по вискам, от него тянуло сыростью и кислым духом Пелены. Он встал у края, рядом со мной, и уставился вниз, будто меня тут и не было.
Я его не ждал.
Поглядел на него ещё немного и тоже отвернулся к мути. Порыв ветра прошёлся по лицу холодом, забрался под накидку. Мы стояли молча, и тонкий писк со дна Пелены тянулся в тишине между нами.
— Ты бы мог пойти туда, — сказал я наконец, не отводя глаз от лиловых языков, что лизали ступени. — Ты бы её вытащил. Я знаю.
Тень не ответил.
— Понимаю, — продолжил я тише. — Ты сам по себе, но клан тебя держит. Положение такое, что ни туда ни сюда. Она тебе никто. Я тебе тоже никто. Тут всё ясно.
Я сглотнул, и в горле саднило.
— Может, её там и нет вовсе. Может, она сейчас в месте, про которое знает пара человек, и эти люди ничего никому не скажут.
Я говорил это и сам слышал, как слабо звучит. Внутри стояла другая память, та, что пришла ко мне в бреду. Я чувствовал её рядом. Чувствовал, что она вернулась домой, и это значило одно. Значит, мертва, и со мной лишь её дух. Тени я этого не сказал.
Он молчал, неподвижный, как часть скалы. Потом разомкнул губы, и шёпот его прошёл сквозь шум лагеря.
— Хорошо, что мелкий к тебе прикипел. Что так сложилось. Теперь это твой зверь. Мглоходу лишняя обуза ни к чему.
— И всё же ты эту обузу на себя взял, — сказал я.
Он не ответил. Я повернул голову и посмотрел на него.
— Мне больше ничего не нужно, — проговорил я совсем тихо, вторя ветру. — Просто знать. Если она всё-таки жива. Просто знать, что это так. Я не полезу в Пелену, там ей не выжить, я это понимаю. Не пойду её искать, не теперь. Хочу одного. Знать, что, может быть, она жива. Мне больше не у кого спросить про это, Тень. Только у тебя.
Он не шелохнулся. На сером лице ничего нельзя было прочесть, плёнка на глазах держала свет и не пускала его внутрь. Я не отвернулся, и краем зрения поймал, что на нас сошлось несколько взглядов от палаток, что кто-то из Крючьев следит за тем, как Падаль стоит у кромки и шепчется с мглоходом.
Тень долго молчал, глядя в муть.
— Девочка была одарённой, — сказал он. — Дар в ней не проснулся. Времени мало дали, обстоятельства вышли не те. Жаль, что так. Мгла однажды заберёт всех, до последнего. Горевать о потерянном пусто.
Я молчал. Слова отозвались в груди тяжёлой болью, и я понял, что цеплялся напрасно. Значит, всё-таки да. Я отвернулся обратно к ступеням.
— Спасибо за уроки, — выговорил я через силу. — Те, что ты мне дал. Я выжил у Разлома только из-за них. Дыхание. «Я здесь». Всё это.
Он не отозвался. Ветер тянул муть вверх по камню и опускал обратно. Потом Тень заговорил снова.
— Тебя ждёт будущее, которого не знает никто. Даже те, кто думает, что знает.
Я обдумал эти слова, перекатил их в голове, глядя на торчащий из лиловой пелены край арены внизу.
— Будущего не знает никто, — сказал я. — Даже ты.
Из груди мглохода вышел короткий тихий звук, и я не сразу понял, что он усмехнулся. За всё время я слышал это впервые. Я тоже улыбнулся, хоть горечь под рёбрами никуда не делась.
— Эта девочка умерла для тебя, — произнёс Тень, и слово «тебя» он выделил, надавив на него голосом.
Я повернулся к нему.
— Для меня?
Что это значило, я
