— Ах, разве я не знаю, что Москва в военном отношении ничего не стоит! — прибавлял он. — Но Москва и не является военной позицией, это позиция политическая. Меня считают там генералом, а между тем я остаюсь там только императором! В политике никогда не надо отступать, никогда не надо возвращаться назад, нельзя сознаваться в своей ошибке, потому что от этого теряется уважение, и если уж ошибся, то надо настаивать на своем, потому что это придает правоту!
Вот почему Наполеон упорствовал с той настойчивостью, которая прежде всего составляла его главное качество, а теперь являлось его главным недостатком.
Между тем томление императора все возрастало. Он знал, что рассчитывать на прусскую армию он больше не может. Извещение, адресованное Бертье, с очень определенной стороны заставляло его потерять уверенность в поддержке австрийской армии. Кутузов дурачил его. Он это чувствовал, но он зашел так далеко, что не мог уже больше ни идти вперед, ни отступать, ни оставаться, ни сражаться с честью и успехом. Таким образом, то подталкиваемый, то удерживаемый на месте разными соображениями, он оставался в пепелище Москвы, едва смея надеяться, но все же еще продолжая желать!
Его письмо, переданное Лористоном, должно было быть отправлено 6 октября. Ответ не мог прийти раньше 20, но несмотря на множество угрожающих признаков, гордость Наполеона, его политика поможет быть, даже здоровье заставляли его принимать самое опасное из всех решений, а именно: ждать ответа, полагаясь на время, которое его убивало. Дарю, так же как и другие офицеры, удивлялся, что он не проявляет больше прежней быстрой решительности, соответствующей обстоятельствам. Они говорили, что его характер не может приноравливаться к обстоятельствам, и пеняли на него за природную стойкость, которая помогла ему возвыситься, а теперь должна была сделаться причиной его падения.
Но в таком критическом военном положении, обусловливаемом политическими осложнениями самого щекотливого свойства, нельзя было ждать от него, всегда выказывавшего такое непоколебимое упорство, чтобы он отказался от цели, которую поставил себе с самого Витебска.
Поведение армии поддерживало его желание. Большинство офицеров продолжали верить в него. Простые солдаты, живущие только настоящим и мало ожидающие от будущего, не испытывали никакого беспокойства. Они сохраняли свою беспечность — это лучшее из своих качеств. Но те награды, которые расточал им император и о которых объявлялось в ежедневных приказах, все же принимались ими со сдержанной гордостью, к которой примешивалась некоторая печаль. Вакантные места, заполнявшиеся теперь, еще дымились кровью. Поэтому расточаемые милости носили грозный характер.
После Вильно многие побросали свою зимнюю одежду, чтобы можно было нагрузить на себя съестные припасы. Обувь их износилась во время пути, а вся одежда изорвалась в битвах. Но, несмотря на это, они гордо держали себя, тщательно стараясь скрыть перед императором свою нищету. Они украшали себя блестящим вооружением, которое было хорошо исправлено. Во дворе царского дворца, в восьмистах милях расстояния от обозов, после нескольких битв и бивуачной жизни, они все же старались казаться чистыми, блестящими и всегда наготове. В этом заключалась честь солдата! Они придавали большое внимание заботам о своей внешности — именно потому, что это было сопряжено с большими трудностями и вызывало удивление: ведь человеку свойственно гордиться тем делом, которое требует от него усилий.
Император снисходительно смотрел на это, хватаясь за все, что помогало ему надеяться. Вдруг пошел первый снег. С ним исчезли все иллюзии, которыми он старался окружить себя. С той поры он стал думать только об отступлении, не произнося, однако, этого слова, и у него нельзя было вырвать ни одного приказа, который объявлял бы об этом положительным образом. Он сказал только, что через двадцать дней армия должна быть уже на зимних квартирах, и поэтому торопил с эвакуацией раненых. Здесь, как везде, его гордость не хотела допустить, чтобы он покинул все добровольно. Для его артиллерии, которая была слишком велика в сравнении с армией, так сильно сократившейся, не хватало запряжек, и все-таки он раздражался, когда ему предлагали оставить часть артиллерии в Москве.
«Нет! — восклицал он. — Неприятель воспользуется ею как трофеем». И он требовал, чтобы все следовали за ним. Наполеон отдал приказ закупить 20 тысяч лошадей в этой пустынной стране. Он хотел, чтобы запас фуража был сделан на два месяца. И это в такой стране, где не удавалось, несмотря на самые отдаленные и самые опасные поездки, запастись фуражом даже на один день! Некоторые из его приближенных удивлялись, выслушивая такие невыполнимые приказы, но уже не раз приходилось видеть, что он прибегал к этому, чтобы обмануть своих врагов, а еще чаще для того, чтобы указать своим подчиненным размеры потребностей и те усилия, которые они должны были сделать, чтобы удовлетворить их.
Во всяком случае, Наполеон еще не мог решиться ни на то, чтобы остаться, ни на то, чтобы уехать. Побежденный в этой борьбе, которую он продолжал из упорства, он откладывал со дня на день признание в собственном поражении. Страшная гроза, надвигающаяся на него, не мешала ему, к удивлению его министров и адъютантов, заниматься последние дни оцениванием нескольких новых стихов, полученных им, или устава французской комедии в Париже, на рассмотрение которого он потратил три вечера. Но они знали, какую тревогу он испытывал, и удивлялись силе его характера и его способности сосредоточивать внимание на чем ему было угодно, несмотря на снедающее его душевное беспокойство.
Замечали только, что он старался продлить время, проводимое за столом. Раньше его обед был простой и кончался очень быстро. Теперь же «он как будто старался забыться. Часто он целыми часами полулежал на кушетке, точно в каком-то оцепенении, и ждал с романом в руках развязки своей трагической судьбы… И видя, как этот упорный, непоколебимый человек боролся с невозможным положением, окружающие говорили себе, что, достигнув вершины своей славы, он без сомнения предчувствовал теперь, что его первое движение вспять будет сигналом к его падению. Вот почему он оставался неподвижным, стараясь удержаться хоть несколько минут подольше на вершине!
Но после нескольких дней иллюзии, наконец, разлетелись. Один из казаков помог разрушить их. Этот варвар выстрелил в Мюрата в тот момент, когда король показался на аванпостах. Мюрат рассердился и заявил Милорадовичу, что перемирие, которое постоянно нарушается, не может считаться существующим, и с этих пор каждый должен заботится о себе. В то же время он велел известить императора, что условия местности на левом фланге благоприятствуют нечаянным нападениям на его фланг и тыл, а первая боевая линия, опирающаяся на овраг, может быть туда сброшена. Что же касается занимаемой им позиции впереди оврага, то она сопряжена с опасностью, и поэтому отступление является необходимостью. Но Наполеон не мог согласиться на это, хотя сначала он сам указывал на Вороново как на более верную позицию. В этой войне, которая в его глазах все еще носила более политический, нежели военный характер, он в особенности боялся выказать уступчивость.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
