— Надо было предупредить меня, что она не такая…
Борджиа властным жестом прервал ее на слове, и она под его гневно сверкающим взглядом вся съежилась. Фьора подумала, что пришла пора вмешаться, если она не хочет нажить в лице этой женщины смертельного врага.
— Донна Хуана так заботилась обо мне, монсеньор, и я боюсь, что плохо отблагодарила ее за это, но признаюсь, что от одной только мысли об ужине меня мутит. Один лишь запах еды вызывает у меня…
— Вам невыносима мысль об ужине? — спросил Борджиа добродушно. — Ну что же, моя дорогая, лечитесь, а я пойду ужинать к одной хорошей знакомой. Но, может, мы поболтаем немного?
— Конечно, — ответила Фьора, довольная тем, что все так просто разрешилось. — Я буду рада узнать новости.
— Я так и предполагал. Принеси мне бокал испанского вина, Хуана, а потом оставь нас одних. Ты вернешься потом, чтобы помочь донне Фьоре приготовиться ко сну.
Он проследил взглядом, как выходила дуэнья, потом пододвинул стул к постели Фьоры.
— Я думаю, — сказал он, понизив голос, — что вам покажутся интересными новости, которые я принес. Я был вместе со святым отцом в его вольере, где он кормил своего орла, когда Леоне де Монтесекко, начальник его охранников, которому было поручено поехать за вами в Сан-Систо, вернулся оттуда с пустыми руками.
— И что же?
— Не помню, чтобы я видел его когда-нибудь в таком гневе.
Досталось всем: капитану за то, что он не привез вас, кардиналу Детутвиллю, вызванному немедленно и обвиненному в том, что он укрыл вас, и даже орлу, который был лишен доброй половины своей пищи. Папа вернулся в свою комнату и разбил две или три вазы, чтобы успокоить себе нервы. Остальное досталось донне Босколи, прибывшей в этот момент со своим племянником. Скажите, донна Фьора, она была вчера в монастыре?
— Да, но папе должно быть это известно: у нее было разрешение на посещение.
— Это же самое сказала мать-настоятельница. Она добавила, что дама приказала ей от имени папы закрыть вашу дверь на ключ.
— И папа ничего об этом не знал? — удивилась Фьора. — Но ведь не донна Босколи приказала расставить охрану перед дверьми?
— Нет. Приказ пришел из Ватикана, но разрешение посетить вас было поддельным. Святой отец обругал донну Босколи, обвинив ее в том, что она спугнула вас и тем самым все провалила из одного только удовольствия поехать в монастырь, чтобы поиздеваться над вами.
Он умолк. Возвратилась Хуана, неся серебряный поднос, на котором великолепный бокал из венецианского стекла красного цвета с позолотой стоял рядом с таким же графином. Она поставила поднос на стол, наполнила бокал и подала его своему кузену с благоговейным трепетом. Кардинал принял это как должное.
— Спасибо, Хуана. Можешь идти. Я скоро позову тебя.
— Гнев папы не пал на вас? — спросила Фьора с удивлением.
— Из-за моего посещения на прошлой неделе? — уточнил кардинал. — Настоятельница Сан — Систо — умная женщина.
Она предпочла не говорить об этом, без сомнения полагая, что если она смолчит, то может рассчитывать на мою помощь. Что я и сделал. Я объяснил папе, что во всем была виновата госпожа Босколи, которая спугнула вас своим появлением. Я еще добавил, что вы, без сомнения, находчивая женщина. Перессорились все. И тогда кардинал Детутвилль предложил осмотреть его дворец, после чего он вернулся обвинителем.
— Обвинителем? И кого же он обвинил?
— Папу, мой милый друг, просто-напросто папу. Кардинал-камерарий — важная персона, и, кроме того, он самый могущественный кардинал во Франции. Пришлось сказать ему, что произошло на самом деле, а узнав о выборе, который будет вам предложен: топор палача или рука Карло, он просто взорвался, протестуя против оскорбления, нанесенного его суверену, ибо вашу судьбу решали, даже не дождавшись ответа от короля Франции. Он пригрозил, что будет жаловаться королю. Я не вдаюсь в подробности относительно слов, которыми стороны обменялись: они были столь резкими, что я предпочитаю забыть о них.
— Значит, магистр Детутвилль не боится папы? — удивилась Фьора — А почему он должен его бояться? Он представляет здесь короля Франции, он глава ватиканской дипломатии, он также самый богатый кардинал из всех кардиналов, и, кроме того, он королевской крови.
— Я понимаю. И к чему же пришли в результате… этой ссоры?
— Пока все остаются при своем мнении. Святой отец вопит, что, если он схватит вас, он прикажет вас казнить, понравится это или нет донне Босколи; кардинал, очень спокойный и выдержанный человек, уточняет, что, если папа решит вашу судьбу без согласия короля Людовика, договоры останутся на прежнем уровне и что он никогда не увидит, разве только что во сне, монаха Ортегу и кардинала Балю.
Фьора помолчала минуту, поигрывая концами шелковой простыни, наброшенной ей на плечи.
— А это замужество, о котором мне говорила… госпожа Босколи? Мне хотелось бы знать ваше мнение по этому поводу.
Борджиа посмотрел в лицо молодой женщины, скользнул взглядом по приятной округлости ее плеча, и его глаза загорелись при мысли о других округлостях, еще более заманчивых, спрятанных под тонкими покрывалами.
— Каково мое мнение? Надо ненавидеть вас так сильно, чтобы предложить вам, самой красивой из всех женщин, соединиться в браке с этим блаженным.
— Когда-то Иеронима хотела выдать меня замуж за своего сына Пьетро Пацци, настоящее чудовище, злоба которого просто сочилась через все поры его кожи. Именно из-за него она приказала убить Франческо Бельтрами, моего отца. Несмотря на мое происхождение, Иеронима просто охвачена страстью выдать меня замуж за кого-нибудь из своих родственников, настолько она боится, что хоть малая толика нашего теперь уже небольшого состояния может уплыть из — под ее носа.
Встав, Борджиа подошел к столику и вновь наполнил свой бокал. Но перед тем, как выпить, он предложил его своей гостье:
— Выпейте! Я уверен, что вам станет лучше.
Она послушно взяла бокал, и сквозь его прозрачное стекло огонь свечи распался на яркие отблески.
— Вам так трудно рассказать мне о Карло Пацци? Вы считаете, что мне следует подкрепиться, прежде чем начать разговор на эту тему?
Она разом осушила бокал и отдала его Борджиа. Он взял из ее рук бокал, не отнимая своих пальцев от ее руки, приложил губы к тому месту, где она пила, и допил последние капли благородного напитка.
— Это тоже чудовище, но другого рода, — ответил он наконец со вздохом. — Совсем не злой, я в этом уверен, но это странное существо, какое рождается иногда на свет. Говорят, что он плод изнасилования и что при рождении он непоправимо повредил плоть своей матери. Мысль, что вас могут выдать замуж за этого выродка, невыносима для любого нормального мужчины. Вы созданы для того, чтобы вас любили принцы.
