Трогательно и величественно.
Двери лифта раздвигаются в очередной раз. И наконец из кабины выходит Дарий. В тотальном чёрном: свободные брюки, шёлковая рубашка, пиджак нараспашку, никаких украшений, только часы — такие же, как у меня, в знак братской связи. Он серьёзен, сосредоточен. Он берёт за руку ту, что стоит за его спиной.
Как только она переступает порог, всё уходит на задний план.
Звук виолончелей превращается в далёкий гул крови в ушах. Свет гаснет не потому, что диджей убавил прожекторы — он просто перестаёт существовать для моих глаз.
Василина появляется в тёмном проёме, как явление, как свет в конце тоннеля.
Сердце пропускает удар, потом нагоняет тройной порцией, и я чувствую, как пульс отдаёт в кончики пальцев, сжимающих кольца.
Её платье от итальянского кутюрье. Закрытое. Минималистичное. Убийственное.
Воротник-стойка обхватывает шею, переходит в пелерину, закрывающую плечи и грудь, но эта пелерина — не ткань, а тончайшие лазерные срезы, создающие эффект инея на коже. Мне до зуда в ладонях хочется провести пальцами по этому инею, растопить его своим теплом, добраться до сливочной кожи. Рукава длинные, до костяшек пальцев, облегающие, с вырезами — геометрическими прорезями в виде созвездий.
Корсетная часть встроена в платье, но она не утягивает — она обнимает, как вторая кожа, переходя в юбку, которая плотно облегает бёдра до колен, а от колен расходится лёгкими прозрачными волнами кружева. Шлейф подобен мантии, стелется за ней, как шлейф моих несбыточных фантазий. Никаких бриллиантов, кроме тех, что горят в её глазах. Это главная деталь, главное украшение.
Голова Василины не покрыта. Волосы собраны в тугой пучок на затылке, открывая идеальный овал лица, тонкую шею, линию челюсти. Шея — беззащитная, с бьющейся жилкой, и до безумия хочется прикоснуться губами к этому месту, почувствовать её пульс.
Макияж — nude, почти незаметный, только губы чуть тронуты перламутром, а глаза подведены дымкой, что кажутся бездонными колодцами, в которых я готов утонуть.
Она идёт под руку с Дарием: спина прямая, голова высоко поднята. Только пульс на шее выдаёт её состояние. Я чувствую этот ритм на расстоянии. Он бьётся в унисон с моим, сводя с ума.
Они проходят сквозь строй гостей. Камеры дронов бесшумно следуют за ней, транслируя каждый шаг на огромные экраны. Но настоящая камера — мои глаза — снимает только её. Крупный план: родинка над губой, которую я целовал прошлой ночью. Деталь: как дрогнули её ресницы, когда она поймала мой взгляд. Гости замирают — даже те, кто привык к роскоши, даже те, кто видел Каннские фестивали и вручения «Оскара». Это не просто красиво — это искусство.
Марианна, стоящая у входа в зону церемонии, ловит взгляд сестры и посылает ей воздушный поцелуй. Слёзы текут по её щекам — она даже не пытается их скрыть, и это так искренне, что пульс в висках начинает частить. Я ловлю себя на мысли, что завидую Марианне — она может плакать, может проявлять чувства. Я же должен стоять скалой, хотя внутри всё разрывается на части.
Дарий подводит Василину ко мне, останавливаясь в шаге.
Мы смотрим друг на друга. В тёмных глазах — поддержка. «Держись, брат. Она того стоит».
Он берёт её руку и вкладывает в мою.
От прикосновения пробивает ток — высоковольтный, убийственный. Он прошивает мою руку, плечо, вонзается в солнечное сплетение. Я физически ощущаю, как колючий разряд заставляет сердце биться быстрее, а лёгкие — хватать воздух.
Я сжимаю её пальцы, пытаясь передать часть своего жара. Не только физического. Того, что сжигает меня изнутри.
Она поднимает глаза, а в них — целый спектр оттенков: ненависть, которая осязаема; страх, от которого расширяются зрачки, делая глаза почти чёрными; отчаяние, разъедающее изнутри — я вижу, как она кусает губу.
И в самой глубине, туда, куда не достают никакие зонды, — искра. Искра жизни, любопытства, того самого притяжения, которое год назад заставило ответить на её безумие. Эта искра притягивает меня сильнее любого магнита. Вопреки своей ненависти, она здесь. Она не сбежала. Всё-таки решилась. Хотя шло стойкое ощущение, что Василина предпримет попытку побега. Морально готовился к этому.
Церемониймейстер — молодая женщина в строгом брючном костюме — начинает говорить в микрофон. Слова о любви, о вечности, о том, что в эпоху тотальной нестабильности настоящие чувства — роскошь. Её голос — как белый шум. Я не слышу ни слова. Я вижу, как двигаются её губы, но всё, что я воспринимаю, — это пульс Василины под моими пальцами, её запах и распахнутый взгляд, прикованный ко мне.
Я смотрю на неё. Впитываю. Каждую чёрточку. Каждую эмоцию, пробегающую по лицу.
— Здравствуй. Как себя чувствуешь? — вывожу её из раздумий.
— Сносно. Здравствуй...
— Что ж, это намного лучше, чем я рассчитывал услышать. Ты неотразима, Василина.
— Спасибо.
— Пока идёт стандартная полемика этой части вечера, есть пункт, который мне хотелось бы озвучить.
— Оу, ещё один пункт? — она буквально каменеет.
— Я не хочу и не буду говорить о любви, — эти слова предназначены только для неё. — Любовь — это фальшивая монета в наших отношениях. Слишком много боли. Любовь — это то, что чувствуют. А я хочу сказать о том, что буду делать. Я буду защищать тебя от каждого. Я буду рядом всегда. И время, которым мы располагаем, хочу прожить как полагается супругам.
— Навряд ли у нас получится, — не сдаётся Василина, хотя по документам уже моя жена.
— Но попробовать всё равно стоит. — Я сжимаю её пальцы чуть крепче.
Церемониймейстер продолжает вещать о согласии, о намерениях. Я надеваю кольцо ей на палец — она надевает мне. Её руки всё ещё дрожат, но она справляется сама, не позволяет себе оплошать. Гордость — то, что в ней мне импонирует больше всего.
— Объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловать невесту.
Я беру её лицо в ладони.
Кожа нежная, горячая, несмотря на ее ледяные руки. Я чувствую, как под моими пальцами напрягаются мышцы её челюсти, губы сжимаются, и она замирает, будто готовится к удару.
Смотрю в её глаза, склонившись, медленно захватываю
