быстро, до потери пульса. То глубоко, до крика, то мелкими толчками, сводя с ума, дразня, наказывая, вознаграждая.
Я потеряла счет времени. Потеряла счет оргазмам.
ГЛАВА 22
Я не спал.
Лежал и наблюдал, как Василина дышит. Как вздрагивают ресницы во сне — мелко, часто, будто ей снится что-то, от чего хочется убежать. Как губы приоткрываются, с рваными надсечками припухшие, со следами моих укусов в уголках.
Наблюдал, как синяки на её теле наливаются фиолетовым, расползаются по нежной коже моими метками.
До одури, до ломоты в челюсти, до желания разбудить её и начать сначала — красиво.
Я не спал. Фактически не спал почти год.
Не в том смысле, что не ложился — спал, конечно, организм требовал.
Только это было не сон. Существование. Функционирование. Тело лежит, глаза закрыты, а внутри — как выжженная пустыня.
И самое пиздецовое в этом грёбаном году имелся нюанс: я не трахал никого.
Ни одной женщины.
И дело не в том, что не было возможностей — их было до хрена и разных мастей.
Мне их на блюдечках подносили, с улыбочками, с раздвинутыми ногами, с обещанием любого разврата.
Модели, актрисы, просто красивые сучки, которые готовы были на всё, лишь бы я посмотрел в их сторону. Я смотрел, только в упор никого не видел и ничего не чувствовал.
Ноль.
Представить сложно, но у мужчины, у которого присутствовала активная сексуальная жизнь, который мог любую, в любой позе, в любом количестве, — и вдруг полное бессилие. Как будто вынули предохранитель и перерезали провод, по которому шёл ток.
Не физическое — с этим всё в порядке, организм здоровый, тестостерон зашкаливает. А вот там, где включается желание, где внутри загорается этот дикий, животный голод, — там абсолютный вакуум. Чёрная дыра, которая засасывала всё: свет, звук, надежду.
Я пробовал.
Через месяц после того дня, после той квартиры, после того, как она смотрела на меня с лютой ненавистью, так что я готов был вскрыться прямо там, — я привёз домой девку. Дорогую, ухоженную, с идеальным телом. Раздел. Положил на кровать.
И ничего.
Стояк был чисто механическим, тело работало.
Я трахал её и смотрел в стену, считая секунды до конца.
Кончил — и облегчения не наступило. Просто встал, пошёл в душ, смыл с себя чужие прикосновения и сказал кукле, чтобы убиралась.
Дальше попробовал с Адель — и история повторилась.
Я приехал к ней ночью, пьяный в хлам. Она открыла дверь в открытом наряде, пахла дорогим парфюмом, улыбалась, будто я выигрышный лотерейный билет.
Вошёл, даже не поздоровавшись. Повалил на постель, задрал платье, вошёл сразу — жёстко, грубо, как тогда хотел с Василиной, но не мог себе позволить.
Адель стонала, выгибалась, царапала спину. Красивая. Доступная.
И я смотрел на неё и видел другое лицо. Другие глаза. Другой рот. Другой изгиб бровей. И не находил родинку над губой.
Сквозь пьяный угар я думал: «Какого хера я здесь?» Кончил быстро, скатился, закурил. Адель что-то щебетала, гладила меня по груди, предлагала шампанское. А я смотрел в потолок и чувствовал только одно: отвращение. К ней. К себе. К этой жалкой попытке заменить оригинал подделкой.
Потом понял: не могу. Не хочу.
Есть только одна, на которую стоит что штаны рвёт. Но та ненавидит меня. Презирает. Считает чудовищем.
И правильно делает. Я и есть чудовище.
Но этой ночью я превзошёл себя...
Блядь.
Этой ночью я понял, что год ада кончился.
Когда я вошёл в неё — в первый раз, грубо, жёстко, разрывая эту тонкую плёнку, — у меня грудину рвало петардами. Каждый миллиметр, каждый сантиметр, каждое движение отдавалось в позвоночнике разрядом тока.
Её плоть узкая — такая горячая, что я едва не кончил в ту же секунду, и в глазах потемнело.
Я находился на постоянном старте, заведённый и озверевший.
Потому что целый год я не прикасался к женщинам, потому что все они — просто тени, просто напоминания, просто жалкие попытки заткнуть дыру, которая становилась только больше.
А она даже не подозревала.
Целый год дрочил в душе, представляя, как вхожу в неё. Вспоминая, как пахнет её кожа весной и конфетами. Целый год просыпался с мокрыми простынями и дикой, выматывающей пустотой внутри.
Если бы она знала, как часто я смотрел на её фотографии. В полном одиночестве. Увеличивал, рассматривал каждую чёртову ресничку. Как просыпался по ночам от того, что член упирался в живот, а перед глазами — только она.
Только эти глаза и губы.
Только это тело, которое я наконец-то получил.
Её аккуратная грудь — искусанная, с набухшими сосками, вкус которых до сих пор вязал рецепторы.
А память зафрагментировала, как она выгибалась, когда я брал их в рот. Как стонала — сначала от боли, потом от сладкого удовольствия.
Её живот — в красных полосах от моих пальцев. Я стискивал её, будто хотел продавить кожу, добраться до внутренностей, смешаться с ней на клеточном уровне.
Её внутренняя сторона бёдер — лиловая. Потому что я раздвигал их снова и снова, входил в неё, выходил, смотрел, как течёт моя сперма, и входил опять.
И в данную минуту я по новой завёлся.
Я мог разбудить её, перевернуть и войти снова. Вжать лицом в подушку и трахать, пока не потеряет сознание. Пока не начнёт молить о пощаде.
Но дал по тормозам. Я больше не хотел грубо. И никаких ловушек.
К тому же она должна поспать. Набраться сил. Завтра состоится наша свадьба.
Я провёл пальцем по её щеке — мокрой от слёз, которые она лила во сне. Солёная влага осталась на подушечке, я поднёс палец к губам, лизнул. Её слёзы. Её боль. Всё моё.
Она всхлипнула, повернулась, прижалась к моей руке. Ткнулась
