отпаивали мятой и иван-чаем.
Я начал всерьёз тревожиться. Головные боли, тошнота, слабость. Слишком много совпадений. Но главный удар случился на пятый день.
Степан.
Он вышел утром, как всегда, хмурый, с кружкой чая в руке. Покрикивал на мужиков, проверял шлюзы. А к полудню его лицо посерело. Он остановился, опершись на лопату, и вдруг начал оседать.
Я подбежал, успел подхватить. Степан дышал тяжело, с хрипом, его лоб был холодным и липким, глаза закатывались.
— Воды… — прохрипел он, и его вырвало желчью прямо мне под ноги.
Мы отнесли его в избу. Михаил, бледный, как мел, щупал пульс, заглядывал в зрачки.
— Не знаю, Александр Андреевич, — признался он, и в его голосе звучала паника. — Это не простуда. Не лихорадка. Похоже на… — он замолчал, не решаясь продолжить.
— На что? — жёстко спросил я.
— На отравление. Тяжёлое. Но чем? Мы едим все одно и то же. Пьём из одного ручья. Почему болеют не все? Почему Степан? Он же крепче всех.
Я не знал ответа. Но сердце сжалось в нехорошем предчувствии.
К вечеру в лагере повисла тишина. Не рабочая, усталая, а гнетущая, тревожная. Мужики собирались кучками, шептались, поглядывая на избу, где лежал Степан, и на реку, которая несла свои воды куда-то в темноту.
Я сидел у костра, когда ко мне подошёл Ваня. Его лицо в отсветах пламени казалось высеченным из старого дерева — морщинистым, непроницаемым, но глаза выдавали тревогу.
— Хозяин, — сказал он тихо, садясь рядом и подбрасывая ветку в огонь. — Люди говорят… про болезнь.
— Люди всегда что-то говорят, Ваня. Ты сам что думаешь?
Он помолчал, глядя на пляшущие языки пламени.
— Я думаю, это мунгны. Злой дух камня.
— Опять духи? — я устало потёр лицо. — Ваня, люди травятся чем-то. Нам нужно найти причину, а не…
— Ты послушай, — перебил он меня, и в его голосе появились настойчивые, почти шаманские нотки. — Мои предки знали это место. Давно, ещё до того, как сюда пришли русские. Тут, в этих скалах, — он кивнул в сторону утёсов, уходящих в темноту, — есть жила. Чёрная, с жёлтым налётом. Её трогать нельзя.
— Почему?
— Потому что вода, что течёт через неё, становится мёртвой. Пьёшь её — и дух камня входит в тебя. Сначала голова болит. Потом тошнит. Потом силы уходят. А потом… — он провёл пальцем по горлу. — Люди уходят. Насовсем.
Я посмотрел на него, и холодок пробежал по спине. Звучало дико. Но все же… что-то было в этом всем. Какое-то зерно истины.
— А ты знаешь, где эта жила? — спросил я.
— Знаю. Старики показывали. Далеко, вверх по ручью, что течёт в Амур с восточной стороны. Там вода пахнет… странно. Железом. И сладко.
— Сладко? — переспросил я, и в голове что-то щёлкнуло.
Я вскочил, едва не опрокинув кружку.
— Михаил! — заорал я в сторону избы. — Живо сюда!
Парень выбежал, на ходу поправляя очки, сжимая в руках заветный ящик с пробирками и кислотами.
— Что случилось?
— Проба воды, — скомандовал я. — Нам нужно сделать пробы воды из ручья, из которого мы пьём. И из того, что выше по течению. Сможешь?
— Ну… — протянул он. — Смотря на какие вещества.
— Бери пару баклажек, там разберемся.
Мы отправились на рассвете. Я, Ваня и Михаил. Втроём, налегке, с рюкзаками за плечами и ружьём на всякий случай. Водяной путь был слишком долгим, поэтому пошли берегом, пробираясь сквозь густые заросли ивняка и ольховника.
Ваня шёл впереди, как всегда бесшумно и уверенно. За ним двигался Михаил, то и дело поправляя очки, цепляясь за ветки и тихо чертыхаясь. Я замыкал шествие, стараясь запоминать дорогу.
— Далеко ещё? — спросил Михаил, когда мы перебирались через очередной поваленный бурей кедр.
— Скоро, — бросил Ваня, не оборачиваясь. — Ручей впереди. Слышишь?
Я прислушался. Сквозь шелест листвы и треск сучьев действительно пробивался тонкий, едва уловимый звон воды.
— Он выше, в скалах начинается, — кивнул эвенк. — Из него и пьём. Там и будем смотреть.
Мы двинулись дальше. Лес постепенно редел, уступая место каменистым россыпям и низкорослому кустарнику. Ручей, который внизу, у лагеря, был полноводным потоком, здесь, в верховьях, оказался тонкой, но быстрой струёй, пробивавшей себе путь между валунами.
— Смотрите, — вдруг сказал Ваня, останавливаясь и показывая рукой.
Мы вышли на небольшую поляну, окружённую скальными выходами. Ручей брал начало прямо из-под камня, вытекая из узкой, почти незаметной расселины. Вода здесь была чистой, прозрачной, но вокруг, на поверхности камней, лежал белёсый налёт.
— Не то, — сказал я, осматриваясь. — Нам нужно выше. Туда, откуда идёт эта отрава.
Ваня кивнул и повёл нас в обход, карабкаясь по осыпи. Михаил пыхтел, хватаясь за выступы, его очки то и дело сползали на кончик носа.
— Александр Андреевич, — выдохнул он, когда мы, наконец, выбрались на небольшой уступ. — Я, кажется, вижу.
Я поднялся следом и замер.
Перед нами, на склоне, поросшем редкой, чахлой травой, зиял выход породы. Не огромный карьер, не шахта — просто естественное обнажение, где камень выходил на поверхность, разбитый трещинами на неровные плиты. Вода, сочившаяся из-под земли, стекала по этим плитам, собираясь в небольшой ручеёк, который уходил вниз, к основному руслу.
Но сам камень…
Я подошёл ближе, опустился на корточки. Порода имела странный, необычный цвет. Основной тон был синеватым, тусклым, с металлическим отливом. А по нему, как прожилки, тянулись яркие зелёные полосы — цвета ржавой меди, но более насыщенные, ядовитые. Кое-где на поверхности виднелись жёлтые, почти оранжевые вкрапления. Камень словно болел, источая эту нездоровую, яркую красоту.
Я провёл пальцем по зелёной прожилке. На коже остался едва заметный, бледно-зелёный след.
— Что скажешь? — спросил я, глядя на инженера.
Михаил выпрямился, его лицо было бледным, но глаза горели азартом.
— Это медно-мышьяковая руда, — сказал он твёрдо. — Я видел похожую в коллекции отца. Образцы с Урала. Мышьяк в таких рудах часто сопутствует меди. Дожди и грунтовые воды вымывают соединения — арсениты и арсенаты. Они растворяются в воде. А потом… — он кивнул вниз, туда, где наш ручей нёс свои воды к лагерю.
— Вот оно что, — протянул я.
— И красиво, и смертельно, — хмыкнул Ваня, с опаской поглядывая на камень. — Духи не зря это место
