из кармана халата скомканный платок, мама промокнула нос. Она кивнула, не поднимая глаз.
Раздался «дзиньк», и двери лифта раскрылись. Мы зашли внутрь, я нажала кнопку первого этажа.
– Мама, а что не так с Сараборном? – спросила я.
– Прозвучит слишком безумно, – категорично заявила она.
– Ничего страшного.
– Твой прадедушка Сиракуз был очень эксцентричным человеком. Он верил в фейри, знаешь ли.
– Серьезно? – мне пришлось закусить щеку, чтобы скрыть улыбку.
– Он постоянно твердил о фейри, рисовал их, рассказывал, какие особенные для них наш дом и семья. И что они ищут кого-то, достойного их даров.
Волосы у меня на руках стали дыбом. Не ручаюсь, что Сиракуз правильно разгадал намерения фейри, однако же более поразительным было слышать об этом из маминых уст.
– Почему ты ничего такого не рассказывала раньше? Хотя бы перед моей поездкой в Ирландию.
– Да это же такая чепуха, – сказала Лиз. – Мне не хотелось забивать тебе голову всякой ерундой.
Самое последнее, что ей сейчас было нужно, – мои провокационные вопросы, но я должна была знать.
– Если ты в это не веришь, почему тогда испугалась?
Она неловко потупилась. Лифт остановился, и мы вышли в коридор, залитый светом больших окон. Мама повела меня налево.
– Во мне проснулось чувство, будто с тобой может случиться что-то плохое, – сказала она очень тихо.
– Как с Майлис? – добавила я, внимательно следя за выражением маминого лица.
Она посмотрела мне в глаза и не отвела взгляда.
– Фейт рассказала о ней?
Я отрицательно мотнула головой.
– Я нашла ее дневник в библиотеке.
Румянец на маминых щеках снова потускнел.
– Бедняжка, она сошла с ума. Внезапно стала говорить о фейри, как Сиракуз. А потом самоубийство, – мама сжала в руках платок. – У меня был приступ суеверия, – в ее голосе послышалось легкое дребезжание, – чувствовала себя неважно, и все думала, что ты в этом месте с его странными историями…
– Я в полном порядке, мам. Волноваться не о чем.
– Вижу. Мне жаль, что так вышло. Для тебя было бы лучше остаться там до конца лета. А я с головой ушла в омут собственных душевных терзаний, – она грустно покачала головой. – В моем возрасте поддаваться суевериям просто неприлично. Я думала, что изжила это в себе. Наверное, старею.
В ответ я улыбнулась:
– Ничего ты не стареешь, мам.
Мы толкнули дверь и вышли во двор больницы. Сияло солнце. Греющихся в его лучах было немного – мужчина в инвалидном кресле и женщина на скамейке неподалеку. Первый сидел с закрытыми глазами, откинув назад голову, вторая читала книгу.
Я подвела маму к газону и сняла обувь. Едва прижав босые ступни к земле, ощутила, как по ногам побежали мурашки. Они снова пустили корни, но на этот раз медленно и лениво, так что я даже не споткнулась. Когда я поднимала ногу, корни втягивались обратно, но тут же выползали опять, едва я касалась земли. Вокруг расходилось мягкое свечение растений.
– Что ты делаешь? Ты же с детства ненавидишь ходить босиком, – удивилась мама, вскинув брови.
– А ты сама попробуй. Ощущения дивные. Это как раз то, что я научилась любить, побывав в Ирландии.
Она выскользнула из сандалий и ступила на траву.
– С детства не занималась ничем подобным.
У мамы был бурсит у оснований обоих больших пальцев.
Я взяла ее за руку.
– Правда приятно? Закрой глаза.
Она закрыла глаза и подставила лицо солнцу.
Целительная энергия потекла по мне вверх, от ног к туловищу, и через мою руку – в мамину. Теперь это было легко, как если убрать плотину и дать водному потоку полную свободу.
– Ой, – испугалась мама, – ой, Джорджи!
– Все хорошо, – шепнула я ей.
– Восхитительно, – она громко рассмеялась, и мужчина в инвалидном кресле посмотрел на нас. Я дала целительному потоку дойти до него и до женщины на скамейке. Не то чтобы я специально направила его на них, просто открыла все шлюзы и позволила энергии течь куда угодно.
Я наблюдала, как кожа у мамы напитывается влагой, волосы разглаживаются, а седина у корней переходит в блонд. Тыльная поверхность рук из полупрозрачной стала матовой и уплотнилась. Наросты бурсита уменьшились, выпрямились косточки пальцев. Даже игла от капельницы, к моему удивлению, выпрыгнула у нее из кожи и повисла в воздухе, липкие ленты, удерживавшие ее, оторвались.
Постепенно ход целительной энергии замедлялся, она будто завихрялась и затем неспешно дрейфовала во мне.
– Как себя чувствуешь? – спросила я маму.
Она открыла глаза.
– Что ты сделала?
– Научилась паре трюков в Ирландии. Нет повода для тревоги.
Мама задумчиво на меня посмотрела. Ее глаза увлажнились, она обняла меня.
– Прости меня, Джорджи.
– Что? – моргнула я от смущения. – Нет, мам. Это ты меня прости. Конечно, никто из нас не идеален, но… я никогда больше не буду так давить на тебя.
Она покачала головой и отступила на шаг.
– Я была такой невнимательной, отстраненной. С тех пор, как ушел твой отец, я перестала понимать, что нужно делать. Все, что я умела, – это работать. Мне казалось, если не позволять себе лишние мысли и чувства… – мама тронула рукой мою щеку, – если я не буду любить тебя, я не буду страдать, когда ты уйдешь от меня, как твой отец. Я знаю, это совсем не одно и то же. Какой же идиоткой я была! Как ошибалась!.. Мы потеряли столько лет, проходя мимо друг друга, как корабли в ночи.
– Давай больше не потеряем ни одного дня.
– Нет. Больше ни одного, – кивнула мама. По лицу ее бежали слезы. – Ты простишь меня?
– Прощать легче, когда понимаешь, что и сам не подарок.
Это было начало. Не буду говорить, что с тех пор у нас с мамой полное взаимопонимание. Мы периодически ссоримся и действуем друг другу на нервы. А я все еще пытаюсь понять, как сдерживать негативные эмоции, не позволяя им управлять моей силой. Постепенно у меня получается все лучше. Ах да, еще я сменила фамилию. Теперь я не Сатерленд, а Шихан.
Доктор, рассеянный лысый мужчина в массивных очках, выписал маму в тот же день, объявив, что она совершенно поправилась. Денис была счастлива, хотя несколько раз бросала в мою сторону косые взгляды, словно от меня чем-то попахивало. Я ей ничего не объясняла, да и мама тоже вряд ли. Хорошо, что она просто наемный сотрудник и не сует нос в дела, которые ее не касаются.
Поскольку мои подруги еще не вернулись, мама взяла отпуск, и мы наслаждались домашними каникулами. Так, между прочим, мне удалось записать эти мемуары. Думаю, на этом я пока остановлюсь. Подведу некоторую
