— Да, Малыш, самые жестокие схватки впереди!.. К сожалению, мы еще не готовы к революции, нам нужен год или, может быть, даже два для пропаганды наших идей через газеты, путем публичных или частных собраний, путем организации рабочих обществ. Необходим» многое сделать, чтобы быть уверенным, что руководство грядущей революцией не ускользнет от нас в руки буржуазных республиканцев, всегда готовых на компромиссы с правящей верхушкой…
Не могу передать, какая тоска охватила меня при этих словах брата, — три месяца жизни без него показались мне тридцатью годами тюремного заключения, мне просто захотелось заплакать. Но я сдержался: ведь Эжену пришлось во много раз тяжелее, чем мне, а он и не думает сдаваться, отказываться от борьбы.
— Значит, что же, дорогой Эжен? — спросил я, стараясь подавить дрожь в голосе и радуясь, что в темноте он не видит моих глаз. — Значит, впереди снова тюрьма, да?!
— Выбор прост, Малыш. Или отказ от борьбы и рабская доля, или борьба не на жизнь, а на смерть!..
Да, в день возвращения из Сент-Пелажи, глядя в будущее, Эжен оказался прав в своих предсказаниях. Вчера мы с ним присутствовали на суде над Жюлем Валлесом: его приговорили к двум месяцам тюрьмы и двум тысячам франков штрафа. Ему придется просидеть в той же камере, где сидел Эжен, до января будущего, шестьдесят девятого года. Но к приговору мосье Жюль отнесся так же спокойно, как в свое время Эжен, как относятся все они, посвятившие жизнь революции. Как и на процессе Эжена, я стенографировал заключительное слово Жюля Валлеса и теперь переписываю его в мой дневник.
«Я погрузился в историю революции, — рассказывал о своей юности мосье Жюль на суде, — и передо мной словно раскрыли огромную книгу, где речь шла о нищете, голоде и жестокости. Я увидел столяров с циркулем, раздвинутым точно оружие, и крестьян с покрытыми кровью вилами. Они кричали: „Мы голодны! Свободы! Да здравствует народ!“ История, жадно поглощавшаяся мною в годы духовного становления, — это не история богов, королей, святых, это история рабочих и крестьян, история моей страны! Там слезы бедняка, кровь бунтаря, страдания моих близких!.. Рядом с победителями, каковыми сегодня считаете себя вы, господа судьи, и побежденными, то есть нами, по-прежнему во весь рост стоит грозный и неотступный антагонизм труда и капитала! Ненависть эксплуатируемого к эксплуататору, пролетариев к буржуа вы не угасили и не сможете угасить!»
Так наш дорогой мосье Жюль закончил свою речь и, улыбаясь, помахивая нам рукой, удалился в сопровождении конвоя.
А Эжен, когда мы выходили из зала Дворца правосудия, задумчиво сказал мне:
— Ну вот, опять нам с тобой, Малыш, придется носить в Сент-Пелажи тюремные передачи!..
СЛУЖИТЕЛЬ ГОСПОДА БОГА МОНСЕНЬЕР БУШЬЕ
Голоса внизу оторвали Клэр от дневников Луи. С удивлением прислушалась она к башенному бою — пробило двенадцать! — даже не заметила, что просидела над тетрадями более двух часов.
Улыбающаяся, как всегда, и принаряженная по случаю победы, Софи с вопросительным взглядом появилась на пороге.
— К вам, мадам, отец Бушье, кюре нашего прихода.
— Проси!
Против обыкновения пастырь был не в сутане, и Клир не сразу узнала его. Обычно краснощекий и упитанный, благостный и уверенный в своей, освященной самим господом богом правоте, Бушье сегодня казался растерянным и помятым, словно изношенный сюртук. Лицо стало изможденно-худым, как у человека, перенесшего тяжелую болезнь и только что поднявшегося со смертного одра. И хотя это легко объяснялось обстановкой выдержавшего восьмимесячную осаду Парижа, мадам Деньер не смогла удержаться от восклицания изумления и сочувствия. «Святые отцы» всегда выглядели скромно, но респектабельно, как бы демонстрируя внешним видом всемогущество и благоденствие католической церкви.
— Боже мой! Что с вами, отец Бушье? Вы болели? Вас просто невозможно узнать!
Она склонилась к протянутой ей для поцелуя худой, со вздувшимися венами руке священника, коснулась ее губами. Затем заботливо поставила поближе к столу кресло и усадила гостя. И лишь тогда обернулась к двери, где, ожидая приказаний, в позе покорной готовности застыла горничная.
— Софи! Кофе!.. Вообще — все, что есть!.. И… вы выпьете кофе, святой отец?
— Пожалуй.
Чисто выбритое, когда-то полное и холеное лицо избороздили морщины, пронзительные студенистые глаза глубоко запали. И губы, привычно готовые к благостной и благословляющей улыбке, сейчас аскетически, подвижнически поджаты…
Кюре не спешил с рассказом, а Клэр, не смея нарушить молчание, ждала. Когда Софи поставила на стол кофейник и чашки, Клэр сама разлила кофе и заботливо подвинула чашку к лежавшей на столе руке кюре.
— Это подкрепит вас. И расскажите поскорее, что же с вами случилось? Где вы были?
— Где? — мученически улыбнулся Бушье. — В тюрьмах Мазас и Ла Рокетт, мадам Клэр!
— Мазас! Ла Рокетт?! — с почти суеверным ужасом переспросила Клэр. — Но за что же, святой отец?! Вы не могли нарушить ни божеских, ни человеческих законов!
— Я их не нарушал, мадам Клэр! А почему я оказался за тюремной решеткой, вы спросите у безбожников-коммунаров, в том числе и у вашего друга Эжена Варлена. Он — один из главных и отъявленных негодяев Коммуны!
— Но… — Клэр смущенно развела руками, чуть заметный румянел, окрасил щеки. — Почему вы считаете, святой отец, что этот… Я… я… Но выпейте же кофе! Он остынет.
— С удовольствием!.. И скажу вам, дочь моя, я всегда верил, что истина не могла не победить! И пусть память о Коммуне сгинет в пламени геенны огненной, как сгорят в огне костров грешные тела бунтовщиков!
Кюре с видимым удовольствием отпил несколько маленьких глотков.
— Господи! Так хочется хотя бы на время уехать от пережитых ужасов куда-нибудь на Ривьеру, в Ниццу, в Венецию! Однако… — спохватилась Клэр. — Что я болтаю о себе?! Жду подробного рассказа о ваших страданиях, святой отец! О, представляю, что вам довелось пережить!
— Э, нет, милая дочь! Вы не в состоянии представить себе муки, которые переживает человек, проходя по всем девяти кругам дантова ада. А я прошел по ним.
И только святая рука всевышнего вывела меня из кровавой темницы.
Бушье говорил проникновенно, словно произносил очередную проповедь с кафедры приходской церкви, в которой ревностно прослужил господу богу и своим приожанам более тридцати лет. Клэр слышала, вероятно, не меньше сотни проповедей Бушье и прекрасно знала его манеру говорить — слегка напыщенно, но сердечно, молитвенно воздевая руки. И хотя она кое-что знала о слабостях и тайных грешках кюре, но тоже в подобающих местах умиленно складывала ладони.
Один из пастырей духовного стада вольнодумного студенческого Латинского квартала давно благоволил к богатой владелице фирмы. Его зоркий глаз не раз примечал, как десятифранковые купюры ложились из ее руки на заваленный монетками су и сантимов серебряный поднос, с которым церковный служка обходит прихожан мосле мессы.
— Итак, я жду вашего рассказа, святой отец!
Бушье скорбно поджал губы, студенистые глаза его увлажнились.
— Речь не о моих личных страданиях, дочь моя. Волею всевышнего мне дарована жизнь, и весь остаток скорбных дней моих, все мои духовные и физические силы я отдам бескорыстному служению матери-церкви, восстановлению устоев веры. Эти безумцы посмели отторгнуть церковь от государства, от школы, пытались лишить народ самых надежных опор нравственности.
— Я знаю, — грустно кивнула Клэр.
Бушье подцепил вилкой ломтик сыра, но тут же отложил вилку, словно она обожгла ему пальцы. Глаза его налились блеском, напоминающим блеск ртути.
— Вы знаете, Клэр, что они убили Жоржа Дарбуа, монсеньера, архиепископа Парижского, одного из самых святых людей, которым доводилось ступать по нашей грешной земле?
— Да, я читала два дня назад. Софи покупает мне газеты…
— И вы совершенно спокойно говорите о вопиющем преступлении, Клэр? Невероятно! Не ожидал от вас. Жорж Дарбуа был безупречнейшим служителем матери-церкви, великим борцом за чистоту веры, за истину, дарованную нам небом! — Бушье молитвенно прижал к груди ладони. — Я имел счастье знать Жоржа с юношеских лет, мы вместе кончили семинарию, вместе начинали высокое служение господу! О, у него была чистейшая, парящая над мирскими, суетными заботами душа младенца, ежечасная готовность к подвигу, к самопожертвованию, как у многострадального Иисуса, и непоколебимая крепость веры, как у апостола Петра!.. Кстати, вы помните, что означает по-латыни Петр?
— Кажется, то же, что и по-французски, — камень? — улыбнулась Клэр.
— Да, камень! Петр означает камень. Но не тот мертвый, бездушный камень, что валяется у придорожных канав, дочь моя! Жорж Дарбуа был камнем нерушимой и благостной веры… И эти подлецы убили его!
