Читаем без скачивания Последний день жизни - Арсений Рутько

— Но, может быть, во всем скрывалась стратегическая необходимость, мой друг, недоступная нашему пониманию, а? Мы же с вами не полководцы, не маршалы!

Делакур громогласно, не скрывая издевки, расхохотался.

— О да, ваша святость! Но ведь что получилось в результате, ваша святость? Пруссаки окружают, осаждают Париж, но и пальчиком не трогают Версаль, где окопались Тьер и его свора! Вильгельм прусский становится императором объединенной и сильной, как никогда, Германии, и коронация происходит в двадцати лье от сердца Франции, от Парижа. Поистине великолепная стратегия, ваша святость!

Делакур встал и подчеркнуто почтительно поклонился Клэр.

— Благодарю вас, мадам. Действительно, отличный кофе. Итак, я могу надеяться, что вы снова берете меня к себе на работу, мадам Деньер?

— О да, да, Альфонс!

— Тогда… с вашего позволения я могу приступить немедленно. Мне хотелось бы детально осмотреть мастерскую, там, видимо, кое-что пришло в запустение? Помнится, по мобилизации от вас ушло двенадцать переплетчиков.

— Буду чрезвычайно признательна вам, Альфонс. Там не заперто.

Делакур повернулся было к дверям, но Бугаье жестом остановил его.

— Одну минуту, мосье! Вы случайно не знаете, гдэ находится Эжен Варлен?

— Кто, ваша святость?

— Варлен, Эжен Варлен! Бывший член Коммуны. Говорят, его еще вчера видели на баррикаде Фонтэн-о-Руа?

Делакур в раздумье потер ладонью шишковатый лоб.

— Варлен, говорите вы, ваша святость? Ах да, ну, конечно, я знал в свое время одного Варлена! Он же еще работал и у вас, мадам Денвер. Но я так давно потерял его из виду, ваша святость!.. Кто-то, помнится, говорил, будто он уехал на родину.

— Постойте-ка, постойте! А вы не знаете, где это?

— Да, пожалуй, запамятовал, ваша святость. Где-то у его стариков был собственный домик, клочок земли. Если дом не сожжен пруссаками, можно предполагать, что упомянутый вашей святостью Эжен Варлен вернулся к ремеслу предков и стал мирно выращивать, давить виноград и попивать вино собственного изготовления… Это все, что вам хотелось узнать, ваша святость?

— Да, все.

— Еще раз благодарю, мадам Денвер, за вашу доброту. Я счастлив, что у меня снова есть работа. Руки прямо истосковались. Прощайте, ваша святость!

«ОКРОВАВЛЕННЫЕ БОЛВАНКИ ШНЕЙДЕРА»

(Тетради Луи Варлена. 1870 год)

Я снова продолжаю записывать рассказы Эжена.

Вчера поздно вечером он вернулся из Крезо, где пробыл неделю. Вызвал его туда телеграммой наш общий друг Адольф Асси, работающий механиком на одном из заводов Шнейдера. Условия работы и жизни там настолько ужасны, что рабочие решили объявить забастовку. Асси давно знает Эжена, знает, что именно благодаря организаторскому таланту моего брата победно закончились две забастовки парижских переплетчиков, забастовка бронзовщиков и сыромятников. Я всегда с радостью и гордостью вспоминаю о стачке строителей Швейцарии, для которых по объявленной Эженом подписке было собрано около десяти тысяч франков. Подписные листы передавались тогда из рук в руки по всему рабочему Парижу, и лишь благодаря этой помощи женевским товарищам удалось победить.

С Эженом мы проговорили почти до утра. Вернее, ие проговорили, а он рассказывал мне о своих впечатлениях, а я наскоро стенографировал его рассказ, потому что ему вряд ли удастся вырвать время для того, чтобы написать об увиденном, а события в Крезо имеют значение для нарастающей во всей Франции волны борьбы. Вообще-то в стране необычайно усилилось недовольство. В июне прошлого года в каменноугольных шахтерских поселках и городке Сент-Этьенн началась многонедельная стачка шахтеров Кантенских копей, которую правительство подавило лишь силой войск. 16 июня на улицах Сент-Этьениа полиция и солдаты безжалостно избивали демонстрацию бастующих, многих убили и ранили. А чуть позже, в октябре, в Обэне и в Рикамари войска стреляли по бастующим, было убито и искалечено более шестидесяти человек. Эжена подобные события совершенно лишают покоя, он не может найти себе места, почти не спит. Ездил во время забастовок в Марсель, Лион, Руан и в другие города, чтобы оказать посильную помощь руководителям забастовок. Но, к сожалению, в большинстве случаев правительство берет в таких схватках верх. Мне порой кажется, что бессилие, которое Эжен ощущает в подобных ситуациях, причиняет ему физическую боль… А кроме того, на его плечах лежат еще бесчисленные заботы о столовых, о ссудных кассах…

Но я отклонился от того, что записал со слов Эжена и теперь расшифровываю, — Эжен надеется, что этот взрывной, страшный материал можно будет использовать в печати и тем самым привлечь в паши ряды новых борцов!

Вот он, рассказ Эжена. Я не пытаюсь его редактировать или литературно приукрашивать, перевожу стенограмму слово в слово.

«— Как ты знаешь, Малыш, основанный в начале тридцатых годов концерн „Шнейдер-Крезо“ к настоящему времени скупил либо подчинил себе почти всю металлургическую, машиностроительную и судостроительную промышленность страны, и Эжен Шнейдер сделался полновластным хозяином в городах, где расположены заводы и шахты концерна. В Крезо он — царь и бог! Вся местная администрация департамента и города, полиция и жандармерия, суды и официальная печать стоят перед жадным властителем на задних лапках, а точнее сказать — ползают на брюхе. Всем им плевать и на так называемую конституцию, и на общечеловеческие законы, на доброту и нравственность, важно лишь то, что прикажет „сам“, „хозяин“! А у него, как и у прочих членов его семьи, одна задача: получить максимальную прибыль, выжать из рабочего класса как можно больше… Я просто поражаюсь, Малыш, их патологической жадности, жажде наживы, ведь в банках — и французских, и швейцарских — у семьи Шнейдеров, вероятно, лежат миллионы и миллионы! Ну куда, зачем им столько? Я не понимаю, отказываюсь понимать! Чудовищно ненасытна утроба таких людей, и мне представляется, что, чем больше они имеют, тем сильнее их тяга, их стремление к обогащению…

Ну да ладно, Малыш, на подобные темы мы с тобой беседовали не раз, и ты мог бы и не записывать… Итак, я приезжаю в Крезо. Город чуть в стороне от основной железнодорожной магистрали Париж — Марсель, но Шнейдеры проложили туда собственную ветку. На вокзале меня встречают Адольф и его друзья. И прежде всего мы, конечно, отправляемся на завод. Представь себе огромные, грязные, низкие, прокопченные длиннющие цехи. Пылают, плюются искрами пудлинговые печи, где варится металл, грохочут огромные кузнечные молоты, на подвесных кранах плывут над цехами к молотам болванки. Для того чтобы тебя услышал стоящий рядом сосед, ты в этом железном аду должен кричать во весь голос! Грохочут станки, безостановочно крутятся валы прокатных станов, из-под которых, точно огромные шипящие змеи, выползают раскаленные неостывшие рельсы, балки, листы металла. Жара адская, духота, смрад. И в этом аду копошатся полуголые, черные от дыма, копоти и сажи людишки. Не различить лиц! Только блестят белки выпученных от натуги глаз, да изредка в неслышном крике блеснут зубы! И все подчинено неумолимому ритму, который задают машины, порой они кажутся живее людей. Живее и уж, конечно, неумолимей! Стоит рабочему чуточку замешкаться, ослабить внимание, глянуть в сторону, и раскаленная до белого блеска металлическая полоса может снести ему голову, либо отрубить ноги, либо искалечить каким-то другим образом. О, таких случаев несметное количество! Захватило зубьями бесчисленных шестеренок клок одежды, и вот — рвануло, взметнуло человека в воздух, и уже нет его! Нет жизни! И ничто не в силах остановить, даже хотя бы замедлить движение неутомимого молоха. Ты помнишь, Малыш, мифологического молоха, для умилостивления которого родители сжигали маленьких детей? Так вот, чтобы умилостивить нынешнего шнейдеровского молоха, сжигают взрослых. Кстати, во многих цехах работают и дети, подростки по двенадцать — четырнадцать лет! И тоже — гибнут!»

Чуть переводя дыхание, Эжен продолжал: «— Представь: над сотнями измученных непосильной работой и голодом людей, над пролетом цеха плывет от печи к молоту или прокатному стану раскаленная болванка, и вдруг что-то случается, скажем не выдерживает трос или цепь, и раскаленная многотонная глыба срывается вниз, туда, где мечутся люди!.. Меры предосторожности примитивны, чисто символические: кое-где над цехом натянута металлическая сетка. Но обычно она не выдерживает тяжести болванки, рвется, и тогда люди гибнут. Мне хотелось бы написать книгу „Окровавленные болванки Шнейдера“, но какой же издатель напечатает такое, Малыш? И далее… Казалось бы просто естественным, единственно справедливым, если бы искалеченному человеку администрация завода и концерн платили бы пенсию, давали какое-либо материальное возмещение. Нет! Во всем, во всех несчастных случаях обвиняются сами рабочие, их якобы небрежность, нерасторопность, их неумение… И работают в таком аду, Малыш, в некоторых цехах по тринадцать-четырнадцать, иногда даже до шестнадцати часов в смену!»