Наконец ворота распахнулись. И Даброгеза перестало интересовать окружающее, теперь надо быть начеку. Пришлось спешиться.
Сигулий сидел в зале и вид имел воистину королевский напыщенный и дикий. Тем удивительнее показался Даброгезу ответ, прозвучавший на латыни. Он лишний раз утвердился в догадке, что такой вид здесь правило: раз власть в твоих руках в этот миг — пыжься сколько сил хватает, а то не поймут, не оценят, чего дай еще и скинут!
Временщик был невысок, лыс, багроволиц. Глаза скользили по богатым доспехам Даброгеза высокомерно, но настороженно. "Примеривает на себя, — мелькнуло в голове, — да тебе шлем мой что ведро цыпленку, сморчок, а под панцирем троим таким тесно не будет!" Приветливая сдержанная улыбка не сходила с губ — Даброгез знал этикет и на варварском уровне.
— Нет ничего скромнее моего дара, и все же прошу его принять!
Короб с драгоценными побрякушками по знаку Сигулия подхватил слуга, поставил перед троном, откинул крышку. Сигулий оказался умнее, чем предполагал Даброгез. Он не бросился к каменьям, не стал их пересыпать с руки на руку, судорожно высчитывая, сколько на это можно купить. Нет, он почти не взглянул на короб, тускло выразил благодарность.
— Как здоровье несравненного и могучего полководца? — поинтересовался Даброгез.
— Бог милует, — отозвался несравненный.
— А-а?..
— Плохо, очень плохо, — не дослушав, скорбным голосом пропел Сигулий, лицо его оживилось, — Рекс слаб. Но уповаем на господа.
Он воздел руки к потолку, нависшему закопченными черными сводами, закатил глаза. "Вот ты и попался, сморчок, — полегчало на душе у Даброгеза, теперь он не сомневался, кто здесь властитель, — слава Роду, Христу, Юпитеру и всем прочим! Нет нужды скакать через головы!" Он стал еще приторней: расточал комплименты и не торопился, знал, что когда придет время, этот узурпатор Сигулий сам задаст вопрос.
"Но кто же он все-таки, галл? Не похоже. Не франк, это точно. Может, потомок римских легионеров,"оседавших здесь не меньше трех сотен лет подряд?" В сущности, Даброгезу было на это наплевать.
— Что привело столь сиятельного всадника в наши края? спросил наконец Сигулий, и его лиловый нос опустился книзу, навис над рыжеватой щетиной, глаза застыли.
"Префект, снова префект, тот же взгляд! — Даброгез пожалел, что слишком мало хлебнул снадобья, память опять начинала мучить. — Всех, всех их распинать, прав был вождь алеманов!"
— Исключительно желание быть одним из ничтожных слуг владыки могущественного и просвещенного! — Даброгезу стало противно от выдавленной лести, но без нее нельзя, не поймут, не оценят. "Мозгляк, владыка червей и мокриц!" — стучало в мозгу. Он гнал раздражение и презрение прочь — дело прежде всего. А ради такого дела можно пойти и на унижения, а уж потом, потом… Говорил он мягко и разборчиво. — Я и мои люди готовы…
— А много людей-то? — заинтересовался Сигулий, поглядывая по сторонам.
— Я центурион.
— Слыхали, всадник.
— Сотня отборных воинов ждет твоих приказаний. Они здесь, за городом. — Даброгез расплылся в широкой улыбке, которую не могла скрыть даже густая светло-русая борода.
— И каждому плати, — забрюзжал вдруг узурпатор, сбиваясь с надменного тона, — какая же твоя цена, центурион?
"Вот она, торгашеская мелочность, прорвалась". Даброгез расправил складки плаща, выпрямился.
— Они сами позаботятся о своем пропитании. Что нужно простым воинам, привыкшим переносить все и лишь потуже затягивать ремни под доспехами?
— Хорошо вооружены?
Даброгез развел руками, его улыбка выразила чуть обидчивое недоумение:
— Лучшие воины Империи…
Сигулий заерзал, пошел красными пятнами.
— Хватит уже про Империю. Я думаю, мы договоримся. Но к чему спешить, не перекусить ли нам, — он хлопнул дважды в ладоши, и дюжина ражих прислужников втащила под своды тяжелый, крепко сработанный стол: — чем Бог послал?!
Лучшего поворота Даброгез и не ожидал.
— Центурион, — осклабился вдруг Сигулий, — а что, если я прикажу моим людям вырезать твою сотню? Ну чего они там стоят, угроза городу, непорядок, а?
Даброгеза передернуло, он еле сдержался. Из закоулков дворца повеяло тюремной сыростью.
— Это будет непросто сделать, властитель, — сказал он, прижимая руку к груди.
— Ну-ну, я пошутил.
Свора гончих ворвалась в тронный зал, заскулила, заклацала зубами, как одно многолапое, многоголовое тело. Даброгез терпеть не мог этих привычек — есть в компании животных. Еще больше его раздражал обычай отдавать псам после пиршества посуду, чтоб вылизывали до блеска.
— Хороши, — проговорил он, прищелкивая языком и округляя глаза.
Узурпатор не заметил поддельности восторга, он был доволен, ласкал руки, зарывая их в густые вычесанные гривы, тянул за уши и успевал отдергивать пальцы, радовался, щеря черный рот.
Даброгеза удивляло, что в зале собралось мало сановников, вельмож, обычно роем вьющихся вокруг повелителя. В Лугдуне их была тьма-тьмущая. Здесь же — четверо стояли молча, позади, у косых, осевших, а может, по нерадивости так и сложенных колонн.
Ел без опаски — травить, пока не выложил до конца, зачем явился, не станут. Да и голод пересилил наконец отвращение, комок в горле пропал, рассосался. Слева от Сигулия, занимавшего, как и должно, центральное место за столом, появились четверо музыкантов, принялись было терзать струны, барабанить, продувать рожки. Но дикие звуки недолго мучили Даброгеза. Сигулий махнул рукой, не глядя, и музыканты пропали. Огромный сосуд с вином не ставился на стол — безъязыкий прислужник бегал с ним из одного конца в другой, не успевая наполнять кубки. Даброгез пил мало. Он вообще мало пил — это было то немногое, что осталось от родины, от тамошних обычаев. Но кубок вскидывал лихо, касался края губами с таким видом, что слуга-виночерпий тут же мчался в его сторону.
— Тяжкие обязанности, — вдруг начал Сигулий, цыкая зубом, — не дают нам времени для отдыха. Вечно приходится совмещать приятное с полезным, хи-хи, — он пьяно подмигнул центуриону, — но это лучше все-таки, всадник, чем бесполезное с неприятным, а?! — Не дождавшись ответа, Сигулий хлопнул в ладоши: — Эй, кто там, давай по одному!
Створки двери, что была в стене метрах в восьми от Даброгеза, распахнулись, и из-за них вылетел будто от чудовищно сильного пинка человек в черном. Он упал почти сразу же и успел еще несколько раз перевернуться, выкатиться на середину зала, прежде чем его движение остановила упершаяся в спину подошва тяжелого кованого сапога. Собаки заволновались, навострились.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
