Парсел оглянулся и, улыбнувшись Ивоа, обвел взглядом ее подруг. Залитые мягким сиянием, они терпеливо ждали своей очереди, и под черной шапкой волос поблескивали лишь белки глаз да зубы. Парсела поразило выражение силы на этих кротких лицах без всякого, впрочем, оттенка вызова, поразили округлые, как чаши, формы, вся стать носительниц будущей жизни. Пусть перитани сколько им угодно потрясают оружием, размахивают веревкой, спорят и «выбирают». Какое праздное тщеславие! Что такое остров без женщин? Тюрьма. «А мы, — думал Парсел, — что останется от нас через десяток лет? Кости да прах».
— Адамо! — лукаво проговорила Ивоа, выразительным жестом прижимая к груди обе руки. — Ты уверен, что выберешь именно меня?
— Уверен, — улыбнулся Парсел. — Именно тебя. Только тебя. Тебя одну.
— Ты что, заснул, сынок? — послышался тягучий голос Маклеода.
Парсел обернулся и успел заметить, как Джонс с виноватым видом вырвал свою руку из рук Амуреи и сунул пальцы в треуголку.
— Мэсон! — звонко прокричал он.
Парсел поднял руку.
— У меня есть от него письмо.
Он вынул письмо из кармана и поднес его поближе к факелу. Письмо было запечатано восковой печатью с инициалами Мэсона, и адрес, выведенный мелким аккуратным почерком с нажимом в положенных местах, был составлен по всей форме:
«Лейтенанту Адаму Бритону Парселу,
первому помощнику капитана «Блоссома».
130°24' западной долготы
и 25°2' южной широты».
Парсел сорвал печать, развернул листок и громко прочел:
«Мистер Парсел, прошу вас проследить за тем, чтобы мне выделили женщину, которая могла бы готовить и следить за моим бельем.
Капитан Ричард Хеслей Мэсон,
командир «Блоссома».
Парсел удивленно разглядывал записку. Просто не верилось, что Мэсон после всего происшедшего потребует себе женщину!
Вдруг ему вспомнился Мэсон в каюте «Блоссома» в день их отплытия с Таити. Весь багровый, руки воздеты к небесам. С каким негодованием он отказывался тогда взять на борт трех лишних женщин! «И так, мистер Парсел, у нас слишком много женщин. Меня они ни с какой стороны не интересуют! Если бы речь шла даже о моих личных удобствах, я не взял бы на корабль ни одной». А теперь «речь зашла о его» «личных удобствах», и он требует себе одну!
И сразу же раздался голос Маклеода:
— Старику жена не нужна, ему прислугу подавай!
Слова эти были встречены дружным смехом, посыпались шутливые предположения насчет холодности Мэсона к женскому полу. Эта тема всем пришлась по душе, и добрых пять минут матросы изощрялись в остротах.
— Я малый сговорчивый, — произнес наконец Маклеод и поднял руку, призывая к серьезности. — Пусть старик хотел меня подстрелить, никто меня не упрекнет, что ему по моей вине придется самому полоскать свое бельишко.
Он обвел глазами присутствующих, его острый нос навис над тонкогубым ртом.
— Ишь ты какой великодушный на даровщинку! — вполголоса заметил Бэкер.
— Если нет других желающих, — продолжал Маклеод, делая вид, что не расслышал слов Бэкера, — предлагаю дать ему Ваа.
Никто не шелохнулся. Маклеод ударил концом веревки о землю и попросил Парсела перевести его слова.
Ваа, ширококостная, некрасивая женщина, поднялась с места. Она вошла в центр круга, тяжело, по-деревенски переставляя свои крепкие ноги. Она даже слегка поджала пальцы ног, будто боялась, что ее сдвинут с места, хотя ее широкие ступни, казалось, вросли в землю. Заложив сильные руки за спину, она вежливо сказала, что для нее великая честь иметь своим танэ начальника большой пироги… Таитянки прыснули, а Итиа крикнула: «Э, Ваа, э! Он чересчур холодный, твой танэ!» Широкое крестьянское лицо Ваа тронула улыбка. «Ничего, я его разогрею!» — пообещала она. И, повернувшись, пошла в сторону поселка, видимо намереваясь поскорее привести свой замысел в исполнение.
Джонс развернул следующую бумажку и громко выкрикнул:
— Джонсон!
Джонсон вздрогнул, скосил глаза на шишку, украшавшую кончик его толстого носа, и потер подбородок ладонью. Потом он расправил скрещенные ноги, оперся одним коленом о землю и поднялся с легкостью, неожиданной для его возраста; так он и стоял, переминаясь с ноги на ногу, исподлобья поглядывая на матросов и не переставая энергично растирать ладонью подбородок. Странно было видеть при такой худобе округлое твердое брюшко, начинавшееся сразу же под ложечкой, словно природа пожелала вознаградить Джонсона за унылую впадину грудной клетки и украсила этот согбенный многолетней работой стан. Джонсону приходилось вытягивать вперед шею, дабы удержаться в вертикальном положении. Но руки его уже давно отказались от бесполезной попытки оставаться в той же плоскости, что и плечи. Они болтались где-то впереди тела, эти худые руки, напоминавшие перекрученный пеньковый трос, усеянные мелкими черными точечками и обвитые сетью вздутых синих вен.
Старик недоверчиво и боязливо оглядывал присутствующих, будто старался решить, уж не таит ли всеобщее молчание, которым было встречено его имя, какого-нибудь подвоха. В глубине души он уже давно наметил себе супругу, но не решался назвать ее имя: не последует ли возражений со стороны матросов, а если и не последует, не откажет ли ему сама нареченная. Его боязливый взгляд перебежал с Маклеода на Парсела, словно стараясь найти поддержку, — неважно, у большинства или у меньшинства, — украдкой скользнул по группе женщин, после чего Джонсон часто захлопал морщинистыми воспаленными веками, очевидно не желая, чтобы присутствующие по выражению глаз догадались об одолевавших его сомнениях, и уставился в одну точку с испуганно-похотливым видом. Он напоминал мальчишку, который, стянув пенни и зажав его в кулак, томится перед витриной кондитерской, хотя уже давно облюбовал себе пирожок, но не решается ни войти в магазин, ни оторваться от соблазнительного зрелища.
— Ну? — резко окликнул его Маклеод.
Джонсон робко посмотрел на него, перестал тереть бороду и, не глядя ни на кого, произнес:
— Таиата.
В выборе проявилась его непритязательность: Таиата была самая некрасивая и самая немолодая среди таитянок.
— Есть возражения? — спросил Маклеод, подымая над головой веревку. И, не дожидаясь ответа, ударил концом веревки о землю.
Джонсон поднял голову и дрожащим голосом позвал:
— Таиата!
Женщины зашушукались, но никто не поднялся с места, никто не вышел на зов. Губы Джонсона жалобно дрогнули. Он сцепил руки, захватил пятерней большой палец правой руки и стал потирать его медленным непроизвольным движением. «Сейчас расплачется», — подумал Парсел.
