в один и тот же день, истерически раздавала приказания помощникам и кланялась нам так часто, что я боялась, что ее ярко-розовый геле вот-вот упадет.
Кваси покачал головой, постучав себя по носу, и подмигнул:
– Мы никуда не пойдем, – сказал он, – пока ты не выберешь что-нибудь интересное. Быть может, нам стоит взглянуть на синий? Или алый? Или мы это уже видели? Может, еще разок, для пущей уверенности…
Я весь день провела в Илейасо, текстильном районе столицы Олуона, стараясь поспеть за удивительно шустрым правителем. После нескольких недель погружения в мои воспоминания он до сих пор отказывался пробовать Луч, пока я не согласилась пойти с ним за покупками.
«Я не могу полюбить человека, пока не увижу, как он выбирает свой гардероб», – сказал он тогда и рассмеялся, как будто это была шутка. Но я подозревала, что он говорил всерьез.
Все центральные королевства – Олуон, Суона, Джибанти и Ниамба, – были известны прекрасной одеждой, но Ниамба в этом плане превосходила всех остальных. Я слышала, что ниамбийская знать могла тратить все свое немаленькое состояние в попытках угнаться за постоянно меняющейся модой королевства. А еще именно в Ниамбе обитали ткачи с божественным даром провидения, как Уманса с его гобеленами.
Я привязалась к Кваси. Таким же, по-мальчишески добродушным и веселым, я представляла в старости Дайо, хотя Дайо едва замечал свою собственную одежду, не говоря уже о чужой.
– Я утомил тебя, дитя? – спросил вдруг Кваси с искренним беспокойством.
Внезапно в лавке воцарилось молчание. Главная портниха и ее помощники уставились на меня с тревогой.
Только сейчас, словно выйдя за пределы своего тела, я осознала, что стою, согнувшись от боли, и со стонами массирую виски.
– Позовите целителя! – испугалась главная портниха.
– Нет, – возразила я. – Это пройдет. Я в порядке.
Работники лавки ахнули: отметки Искупительницы у меня на коже стали пульсировать и меняться, вспыхнув зловещим синим светом.
Грязный ребенок появился в углу лавки. Я почти не удивилась – к этому моменту я уже привыкла к видениям. Но оджиджи появлялись все чаще. Они не давали мне ни минуты покоя и никогда не позволяли довольствоваться настоящим.
«Ты делаешь недостаточно, – повторил ребенок. – Мы хотим справедливости. Заплати за наши жизни».
Этот, похоже, был из Сонгланда. Его полупрозрачное лицо было испачкано землей. В животе свинцовым комом осело чувство вины. Я прошипела себе под нос:
– Я и так стараюсь изо всех сил, разве не видишь?
Ребенок пошатнулся и исчез. Татуировки погасли и снова застыли неподвижно.
Я схожу с ума, подумала я спокойно. Я очень, очень больна. Часть меня знала, что я должна кому-то об этом рассказать. Может, написать Кире, или сознаться в своих видениях Дайо, который волновался за меня все больше. Но что они могут сделать? И, если уж честно… так ли это важно? Когда я войду в Разлом, то перестану чувствовать совсем. В том числе и боль.
Я тут же отбросила эту мысль, сама себе удивившись. Я ведь собиралась вернуться из Подземного мира. Ву Ину и Е Юн это удалось. И я обещала Дайо, обещала всем, что я постараюсь.
Но мысль осталась.
«Ты почти наверняка умрешь».
За последние несколько месяцев у меня появилось зловещее подозрение относительно настоящих целей оджиджи. Насчет того, почему они никогда не бывали довольны, и почему я всегда делаю недостаточно, почему я должна заплатить за их жизни.
В глубине души я знала: они хотят не только справедливости. Они хотели мести – компенсации за потерянные жизни. За уже пролитую кровь. И хуже всего было то, что я их за это не винила.
Я даже не была уверена, так ли они неправы.
Кваси успокаивающе положил мне руку на плечо, вглядевшись в мое лицо слезящимися глазами.
– Это та ужасная лучевая тоска, о которой я слышал?
– Нет. Я ей больше не болею.
Это правда: я узнала об этом случайно, когда навещала Минь Цзя и Да Сео в Сонгланде. Симптомы лучевой тоски не появлялись с тех самых пор, как я помазала Дайо несколько месяцев назад. Наши Лучи, похоже, уравновешивали друг друга, позволяя мне путешествовать без компании братьев и сестер. Частично я чувствовала себя виноватой от того облегчения, которое это открытие мне принесло. Я любила своих названых братьев и сестер. Но за последние несколько недель любое занятие, не связанное с работой – с вассальными правителями, подготовкой к Собранию и попытками угодить оджиджи, – наполняло меня беспокойным нетерпением.
«Они слепы, и ты одинока. Справедливости. Мы требуем справедливости».
«Ты должна беспокоиться вместо всех, кому все равно».
– Просто голова болит, – заверила я Кваси, слабо улыбнувшись. – В последнее время такое бывает все чаще.
– Неудивительно, – ответил он с упреком. – В мешки у тебя под глазами можно уложить все наши покупки за сегодня. Неужели ты совсем не спишь, дитя?
Я отвела взгляд.
– Я в порядке, – сказала я. – Просто много дел. Знаете, как это бывает: заседания суда, королевские дела…
И попытка договориться с армией призраков.
– Я, может, и король, – ответил Кваси, – однако даже я знаю, что правитель не может делать абсолютно все. Нужно уделять время веселью!
Он махнул рукой, показывая на яркие ткани, выставленные в лавке вокруг. Но, увидев мой остекленевший взгляд, проворчал:
– Ты считаешь меня поверхностным дураком.
Я покачала головой:
– Нет ничего поверхностного в умении ценить красоту.
Кваси мне нравился, я хотела его порадовать. Так что я снова стала рассматривать ткани, притворяясь, что примериваюсь к каждой. Когда я остановилась возле одной стопки, Кваси издал одобрительный звук.
– Это ниамбийский текстиль, – сказал он гордо. – Отражает судьбу носителя.
Когда я коснулась стопки, он наблюдал за моим лицом, стараясь не выдавать никаких эмоций. Но меня растили в Детском Дворце: я знала, что это проверка.
Сперва я взяла яркую ткань с узором, похожим на плетение корзины. Квадратный орнамент повторялся в небесно-голубом, ярко-зеленом и черном цветах. Кваси явно был доволен.
– Нвентома – назвал он ткань со вздохом. – Отличный выбор. У этих цветов есть значение: синий – гармония, зеленый – здоровье, черный – сила.
Я кивнула, но уже отложила ткань в сторону: мой взгляд притягивал другой отрез, выглядывавший из-под стопки. Вытащив его, я увидела странный узор из черного, белого и золотого: крошечные символы образовывали необычный орнамент. Чем дольше я смотрела, тем больше мне казалось, что символы движутся, собираясь в центре – вокруг львицы в прыжке.
– Вот это, – сказала я тут же.
Выражение лица Кваси было сложно определить. Что-то между восхищением… и глубоким, неподдельным страхом.
– Адинкра, – произнес он наконец. –
