Я пошарила рукой в бронзовом переднике какой-то огромной не то доярки, не то революционерки (голова замотана в бронзовую же косынку, на коричневом, чуть тронутом зеленью лице – нездешняя безмятежность) и вытащила два комочка. Развернула один: «Отношения с Витей улучшенные, стабильно спокойные, и вскоре брак». Второй: «Скорей победить». Положила оба в карман и направилась к поезду.
В вагоне, куда я зашла, стоял отвратительный смрад. Их было довольно много. Не то чтобы прямо очень много, но очевидно больше, чем, скажем, месяц назад. Они по-хозяйски возлежали, вытянувшись во всю длину, на двух-трех пассажирских сиденьях в безлюдном центре вагона. «Приличные» пассажиры брезгливо толпились в хвостовых частях, страдальчески прятали за воротниками сморщенные носы и старались меньше дышать.
И еще – по дороге на улицу. В полуметре от болтающихся прозрачных дверей, практически заблокировав выход, они сидели на расстеленных промокших газетах, ели мелкие полузеленые помидоры и картошку в мундире.
* * *
Сегодня. Это должно случиться сегодня.
Весь день я бесцельно слоняюсь по улицам. Боюсь возвращаться. Боюсь, что не удалось – и он будет другим. Еще больше боюсь – что он будет прежним.
Подхожу к дому под вечер. Приближаюсь к входной двери – и чувствую, что он там, внутри. Как раньше. Такой же, как раньше.
Он встречает меня в коридоре:
– Привет, солнышко.
Стою, прислонившись к стене. Молчу. Боюсь шевельнуться, боюсь посмотреть, боюсь поверить, вспугнуть.
– Где ты была весь день? Я соскучился.
Я делаю шаг в его сторону. Я поднимаю глаза.
Смотрю на него, смотрю на него, смотрю на него. Как я могла сомневаться… Господи, как я жила… Всё это время.
* * *
Провожу рукой по шершавой худой щеке. Трогаю пальцем полузажившую, несегодняшнюю царапину от бритвы на подбородке. Несегодняшнюю… Как они это сделали? Как… не думать об этом. Больше не думать об этом…
Без линз он видит всё очень плохо, расплывчато… поэтому – только поэтому – в его глазах другое, незнакомое выражение; смотрит одновременно пристально, и растерянно, и будто слегка подозрительно… И всё лицо кажется странным… Но это просто потому, что без линз. Так было и раньше. Так было всегда.
Потом он открывает, слегка кривит рот. Делается некрасивым и немного чужим.
Я закрываю глаза, чтобы не видеть этого. Всё хорошо, всё в порядке. Я делала так и раньше. Я делала так всегда.
Он движется очень медленно. Специально старается медленно. Но я знаю – остались секунды. Всего несколько коротких секунд – я в них точно не уложусь. Утыкаюсь лицом ему в шею. Зачем-то считаю про себя. Один, два, три… Когда он замирает, я наконец решаюсь. Делаю то, что боялась сделать всё это время. Вдыхаю его запах.
Выражение глаз, чужое лицо – всё не важно. Важен один только запах. Если он будет другим…
Я узнаю его. Выдыхаю, вдыхаю.
– Тебе понравилось? – спрашивает он шепотом.
– Да, – выдыхаю в ответ и снова, снова вдыхаю.
– Тебе правда понравилось?
– Да, – говорю. – Да.
* * *
Дальше сама я не видела. Не видела, как их становилось всё больше и как менялось их поведение. Но одна моя коллега по работе рассказывала об этом довольно подробно.
Она почти всегда ездила на метро, эта коллега. Не любила торчать в пробках. Что, в общем, понятно: Москва с закупоренными дорогами-венами, Москва, перенесшая ряд тяжелых автоинсультов, была к тому времени парализована уже почти полностью.
– Сначала к ним стали подходить, – рассказывала она. – Люди из движущейся толпы, люди в чистой одежде – к тем, кто стоял вдоль стен. К тем, кто жрал на полу помидоры. К тем, кто пачкал. К тем – без определенного места.
Они заговаривали друг с другом. Они стали сидеть рядышком в вонючих вагонах метро. Они стали обедать вместе. Черными пальцами, посиневшими, ороговевшими, выпуклыми ногтями сдирали мундир с картошки в мундире. Благостно чавкали.
А голос, мертвый веселый голос обращался теперь непосредственно к ним:
– …в случае обнаружения в вагоне метро бесхозных и подозрительных вещей – берите себе. Берите себе. Взрывайте. Взрывайте.
…ку-ку-ру-ку!
– …Помните, что эскалатор является электрическим средством передвижения повышенной степени опасности. И пользуйтесь этим! Пользуйтесь этим!
…ку-ку-ру-ку! жди-те-жди-те!
– …объявляет набор на курсы машинистов и помощников машинистов электропоездов. А вам это надо? Вы сами, что ли, не справитесь? Без этих дурацких курсов?
…ку-ку-ру-ку! жди-те-жди-те!
– …покупая подснежники у несанкционированно продающих их лиц, вы способствуете уничтожению… К черту подснежники! Есть и другие способы!
…ку-ку-ру-ку!
Таких, как она, эта моя коллега, – зажимающих нос, опасающихся, сторонящихся, изумляющихся, под землей становилось всё меньше.
И однажды, когда она хотела привычно войти и спуститься, один из ментов – тех, что вечно паслись у входа, – сказал ей:
– Нет. Вы лучше не ходите туда. Не ходите туда. Там только они. Это очень опасно.
* * *
В двенадцатом часу ночи он встает из-за стола, выходит в коридор и весело говорит:
– Штучка, гулять!
Я чувствую, как сжимается в маленький шарик, болезненно твердеет та часть меня, где, наверно, душа – где-то в районе солнечного сплетения.
– Сейчас, сейчас, подожди! – он тянется рукой к вешалке, уверенным движением сдергивает с крючка невидимый мне поводок.
Все нюансы, вспоминаю я вежливые инструкции менеджера по продажам, вы должны учесть все нюансы. Потому что если сейчас вы забудете что-то упомянуть, в модель, выбранную вами, корректировки внести мы уже не сможем.
Штучкой звали нашу собаку, крохотного йоркширского терьера (потому как стоило это трепетное усатое существо как раз столько – штучку баксов).
Штучка очень боялась новогодних петард, грома, стиральной машины, вибрировавшей в режиме ополаскивания, стука в дверь и вообще любых громких звуков. Когда Штучка пугалась, она полностью утрачивала контроль над собой, ее круглые карие глаза становились безумными, и она могла делать только две вещи. Старательно и безрезультатно втискивать свое трясущееся лохматое тельце в какую-нибудь максимально маленькую – то есть даже его не могущую вместить – дырочку или бежать. Бежать как можно быстрее и неважно куда.
Звуки Революции были очень громкими. Слишком громкими для нее.
В тот момент, когда что-то громыхнуло и полыхнуло совсем рядом, в нескольких метрах, я как раз с ней гуляла. Хотя «гуляла» – слишком громкое (громкое!) слово, я просто опасливо перетаптывалась в трех шагах от входной двери и нервно уговаривала ее быстрее «делать свои дела». И когда что-то громыхнуло и полыхнуло совсем рядом, я, визгливо скомандовав «Штучка, домой!», побежала к дому, а Штучка – в противоположном направлении. Она побежала туда, в самую бойню. Естественно, она не вернулась.
Но он не знал этого. Он не вернулся домой днем раньше.
А я не учла при сборке этот нюанс.
– Подожди, Штучка, дай отстегнуть поводок.
«Они» уже вернулись с прогулки; наклонившись, он выписывает в воздухе замысловатые кренделя длинными своими, красивыми пальцами.
– На пруду сегодня совсем никто не гулял, – сообщает он, стягивая ботинки. – Ей даже не с кем было поиграть.
Я смотрю на него, смотрю на него, смотрю на него.
Все нюансы. Учесть все нюансы.
На следующий день я иду «гулять с Штучкой» сама. Я возвращаюсь «одна» и, неубедительно (он этого не замечает) изображая волнение, говорю, что Штучка сбежала.
Он очень расстраивается. Уходит на поиски. Я остаюсь дома и с ужасом жду возвращения невидимки.
Он ищет весь день и весь вечер, но не находит.
Мне почему-то становится грустно и стыдно. Словно я ее предала.
* * *
До революции, за пару недель, они стали вылезать наружу. Сначала лишь очень изредка.
Хватали ментов, стоявших так близко от входа. Или просто людей, ненароком проходивших мимо. И тащили туда, на дно.
Отдирали черными пальцами, посиневшими, ороговевшими, выпуклыми ногтями гофрированную пластмассу с медленно ползущих ступеней – и запихивали свою добычу, своих пленников прямо в дырки, в гудящие жернова эскалатора.
Или бросали под поезда. Поезда они стали водить сами – радуясь скорости, скалясь беззубыми растрескавшимися ртами. Машинистов повыбрасывали в темных тоннелях на полном ходу – в подарок жиреющим крысам. А некоторые оставили трупы рядом с собой, на соседнем сиденье, и в шутку называли их своими помощниками. Помощниками машинистов.
