Читаем без скачивания Волкодлаки Сталина. Операция «Вервольф» - Дмитрий Тараторин

Колеблясь, таким вот образом, на самой грани земного существования, Юра заметил, что к продолжавшим его целеустремленно убивать партизанам тянется откуда-то сбоку какой-то странный мохнатый шланг. Следом за ним в сектор котелковского, уже замутненного предсмертным туманом видения вплыл огромный рыжий и притом волосатый слон. Это было уже слишком даже для него, бывалого, и Юра от удивления вырубился.

Обстрел Кремля вел, разумеется, лично Козлов. Закусив до крови губу, он поливал дворцы смертоносным свинцом и время от времени, пугая пилота, выкрикивал радостно: «Строчит пулеметчик за синий платочек!»

Вертолеты пару часов назад были им успешно экспроприированы в Бета-банке. Хозяева процентной паутины готовились уже удрать на них из охваченной беспорядками и катаклизмами России, однако не успели, поскольку ждали коллегу своего старшего — Шнеерсона — не дождались. Козлов во главе летучего отряда мстителей нагрянул слишком внезапно. Его никакие землетрясения, никакая жара остановить не могли. Не такой он был человек, чтобы тормозить и опасаться.

Охрана было вступила с ним и его бойцами в перепалку, быстро перетекшую в перестрелку, но чекисты ее тут же оперативно истребили, воспользовавшись превосходством в числе и умении. Провозись гэбисты минут на пять дольше, и председатель правления банка Виктор Борисович Аксельрод успел бы добежать до поджидавшего его на крыше вертолета. А так, его буквально в десятке шагов от спасительной машины скосила меткая автоматная очередь.

Сгубила банкира, как водится, жадность, помноженная, правда, на любовь к высокому искусству. Он замешкался, лазая по своему обширному кабинету в поисках раскатившихся по углам вследствие землетрясения яиц Фаберже. Призвать же на помощь, конечно же, более расторопных и ловких бойцов охраны он не рискнул. В складывавшейся критической ситуации они могли не устоять перед искушением и одно-другое яйцо прикарманить.

А они (яйца) между тем уже стали неотъемлемой частью его делового имиджа. Утрата хотя бы одного могла нанести ему (имиджу) серьезный ущерб. Коллекцию он как-то прикупил по случаю, но с большой международной помпой. И с тех пор в мире бизнеса и даже порой среди искусствоведов в разговорах об этих ювелирных шедеврах они именовались уже не «яйца Фаберже», но «яйца Аксельрода».

И вот теперь их гордый обладатель истекал кровью у ног Козлова и его запыхавшихся товарищей. У них, впрочем, не было времени насладиться совершенством и изысканностью этих драгоценных свидетельств отменного вкуса последнего российского императора. Работо- и боеспособность вертолетного парка интересовала их куда больше. Они, как чекисты немедленно убедились, были хоть куда.

Поэтому, быстро взяв в оборот пилотов, к машинам прилагавшихся, путчисты, недолго думая, взмыли в воздух. И понеслись над так напоминавшей сейчас растревоженный муравейник Москвой. В городе царил форменный хаос. Люди, ошпаренные впавшим в неистовство солнцем, бессмысленно метались по улицам. Большинство зданий послесталинской конструкции были или разрушены, или дали непоправимые трещины.

Помимо потери крова и имущества, людей будоражила и транслируемая по радио (Останкинская башня рухнула, поэтому телевидение не функционировало) информация о событиях загадочных и зловещих. Во-первых, наконец-то пронырливые журналисты пробрались в остававшийся заминированным, но неинтересный уже спецслужбам депутатский спорткомплекс. Несколько десятков папарацци, конечно, подорвались на минах-растяжках, установленных там и сям аккуратным упырем-майором, зато остальные были вознаграждены редким зрелищем. Об ужасе, открывшемся их глазам, журналисты теперь в режиме нон-стоп оповещали сограждан.

Во-вторых, опять-таки представители свободных СМИ, на которых в эту годину безвластия не было вовсе никакой управы, обнаружили на Красной площади не менее сенсационную находку. С вершины Мавзолея на брусчатку стекала зловонная жижа. Это, разумеется, разлагался Берия. Впрочем, так называемая реальность редко совпадает со снами. Поэтому никто сквозь звериный оскал мертвого бегемота не разглядел трагического лика последнего сталинского наркома.

Козлов, идя в атаку на засевших в Кремле врагов и наблюдая всю эту сумятицу, царящую в городе, размышлял: «Ничего, ничего. Уже к вечеру все возьмем под контроль. И с солнцем разберемся, и с ваххабитами, а демократы сами со страху вымрут. Тогда и народ успокоится». Он искренне был убежден, что не бывает на свете чего-либо безвозвратно непоправимого.

Откуда ни возьмись, перед черной винтокрылой машиной возник сверкающий и переливающийся диск. Он явно издевательски преградил Козлову дорогу, не оставляя никакого пространства для маневра. Глава путчистов не успел ни толком возмутиться по этому поводу, ни умудриться проявить какую бы то ни было агрессию в отношении «тарелки». Она сама нанесла упреждающий удар. Тонкий изумрудный луч пронзил вертолет, и тот, мгновенно распавшись на части, рухнул к подножью Кутафьей башни, где окончательно обратился в пепел.

Палач весь день простоял на монастырской стене, погруженный в молитву и созерцание все нарастающего ужаса. Легион за легионом космические демоны входили в плотные слои атмосферы, а затем, рассредоточившись, обрушивались на многострадальную и не менее многогрешную Русь. Бесы свистели вокруг него, как пули у виска, а иной раз и снаряды (попадались весьма крупные экземпляры). Они уже не только вселялись в тела, обитавшие на российских просторах, но и попросту, нередко достигнув твердой почвы, материализовывались и начинали жить вполне самостоятельной чисто бесовской жизнью.

Разумеется, Федор духовным своим видением обозревал не только близлежащие окрестности, но и отдаленные пределы. К тому же в своем восприятии как бы забегал вперед, отчего скорбь его только умножалась. Шутка ли, обнаружить, что демоны вовсю соблазняют вконец от жары и бездомности утративших целомудрие россиянок. А с некоторыми, перспективными с точки зрения произведения сатанински ориентированного потомства, даже вступают в брак.

Палач понимал, что миссия его явно переходит в новую фазу. Теперь бродить по городам и весям, физически истребляя бесоносцев, было малопродуктивно. На всех его попросту не могло хватить. К тому же он не был уверен в своей способности нейтрализовывать чистых, не замутненных соседством с человеческой природой демонов. Однако, каков он, его новый путь, постичь Федору не удавалось. «Возможно, отвлекает нескончаемый бесопад», — решил Палач и, спустившись со стены, уединился в келье.

Там он в скором времени впал в некое пограничное между сном и явью состояние, в котором чаще всего и отыскивал ответы на непосильные человеческому разуму вопросы. Как обычно, время перестало для Федора существовать, да и сам он, его самоосознание как таковое куда-то исчезло. Осталось лишь немое, но дерзновенное вопрошание. И оно было услышано. Через несколько часов что-то начало брезжить.

Это не был четкий образ или, скажем, связный текст. Постижение происходило совершенно необъяснимым образом. Да и если бы Палач взялся что-то объяснять, хрен бы он чего в следующий раз увидел. Откровение не поддается анализу и сторонится личностей, к нему склонных.

Однако на этот раз, даже отринув все претензии на рациональное постижение послания, он не смог удержать его надолго перед внутренним взором. Стоило искомой информации у него в душе запечатлеться, как тут же проявилось его человеческое «я», и его из океана пророческой полудремы сразу же вышвырнуло на берег общепринятого бытия.

Федор был озадачен, поскольку у него не было уверенности, что на этот раз он получил подлинное откровение. Было реальное опасение, что его личные терзания и сомнения вклинились в неотмирное послание и исказили его смысл.

Он жестоко пытал себя — не слишком ли много он в последнее время размышлял о Генрихе, имел ли он вообще на это право. Ясно же было с самого начала, что не для того он был когда-то из лап Лома-Али спасен, чтобы какими-то своими проблемами грузиться. Жизнь его с тех пор ему не принадлежала. И права на личные пристрастия он категорически не имел. У мертвецов ведь нет моральных долгов, а он, ходивший по земле в опровержение всех известных законов природы, для мира несомненно давно умер.

Тем не менее нельзя было исключить и того, что информация была полностью адекватна. И тогда многое, и прежде всего то, почему именно он призван был к миссии тотальной зачистки, прояснялось. Только она, миссия, становилась от этого еще более тяжкой, почти неподъемной. Ведь, согласно открывшемуся, именно тот, перед кем он, Палач, был в неоплатном долгу, совершил нечто столь святотатственное, что Земля в самом прямом смысле слова поколебалась.

Юра открыл глаза, но тут же снова их потрясенно зажмурил. После тяжелого, наполненного чудовищными видениями беспамятства увидеть такое и сохранить способность адекватно реагировать было проблематично. Сквозь полуприкрытые ресницы он опасливо взглянул вновь и опять чуть не ослеп — настолько по-неземному прекрасная девушка склонилась над ним. Он, впрочем, не различал конкретных деталей ее лица, поскольку все затмевали небесно-голубые блюдца всепонимающих лучисто-нежных глаз.