— Заткни свою проклятую глотку! — закричал комендор. — Или ты намерен напустить на нас патруль? У тебя пустяковая рана.
— Как так пустяковая?! — заревел буфетчик. — О, дайте мне умереть спокойно, не трогайте меня!
— Чепуха, — сказал комендор. — Ты встанешь и дойдёшь до лодки, а если нет, то мы бросим тебя тут. Заткнись немедленно, слышишь? Ах, ты не хочешь, так я тебе задам, чтоб ты вопил не даром. — И он принялся хлестать беднягу по щекам справа и слева. Тот получил столько звучных пощёчин, что поневоле перестал орать и только жалобно хныкал:
— Боже мой, какая жестокость, я протестую против такого обращения! О, Боже, Боже, я не могу подняться.
— Кажется, ему на самом деле нельзя двигаться, мистер Верзиланс, — вступился за него Гаскойн. — Я считаю, что будет лучше, если мы позовём из бондарни двух человек, и пусть они отнесут его в госпиталь.
Комендор отправился за людьми. Мистер Биггс, перевязав щеку платком из-за зубной боли (кровотечение было слабым), подошёл к буфетчику.
— Чего ты поднял такой вой? Глянь-ка на меня, я получил две пробоины в вывеску, а у тебя только одна дыра в корме. Клянусь небом, хотел бы я поменяться с тобой местами. Если я попытаюсь извлечь свист из лёгких, это будет лишь пустой тратой запасов воздуха, а проку никакого — мне не удастся извлечь из дудки ни звука. Вы скверно стреляете, мистер Изи.
— Я очень сожалею, — ответил Джек с вежливым поклоном, — и приношу вам тысячу извинений.
Пока они беседовали, буфетчик почувствовал слабость, ему показалось, что он умирает.
— Боже мой, Боже мой, — причитал он. — Какой же я был дурак. Я никогда не был джентльменом, а только щёголем и фатом. Если я останусь в живых, я никогда больше не буду обирать карманы, никогда, прости меня, Господи!
— Как так, чёрт побери! — воскликнул Гаскойн. — Значит, ты был жуликом?
— Но я никогда не буду им снова, — прошептал Истхап. — Я исправлюсь и буду вести честную жизнь. Дайте глоток воды, я умираю — вот я попался так попался…
И бедняга потерял сознание. В это время подошёл мистер Верзиланс с людьми, которые подняли буфетчика и понесли в госпиталь в сопровождении комендора и боцмана. Последний тоже решил воспользоваться медицинской помощью, прежде чем отправиться на борт судна.
— Итак, мистер Тихоня, — сказал Гаскойн, поднимая с земли пистолеты и заворачивая их в платок, — мы с тобой влипли в хорошенькую историю, и вскоре она станет известной всем. Ну и наплевать на всё! Это была лучшая шутка за всю мою жизнь, никогда я ещё так не веселился! — И Гаскойн весело рассмеялся, припоминая подробности дуэли, причём хохотал так здорово, что слёзы потекли по его щекам. Веселье Джека не было таким бурным, поскольку он опасался, что буфетчик тяжело ранен и могут последовать серьёзные неприятности. Свои опасения он высказал вслух.
— Во всяком случае, ты не убил его, — сказал Гаскойн. — Отвечать придётся, вероятно, только за попорченную вывеску боцмана, зато ты заткнул ему глотку на долгое время.
— Боюсь, что наши отпуска тоже заткнут на долгое время, — вздохнул Джек.
— Это уж как пить дать, — подтвердил Гаскойн.
— Тогда, Нед, давай поразмыслим, — сказал Тихоня. — У меня куча долларов, и, как говорится, семь бед — один ответ. Я предлагаю не возвращаться на судно.
— Собридж пошлёт за нами солдат и заставит вернуться, — ответил Гаскойн. — Правда, для этого нас нужно найти…
— И это не займет много времени, — добавил Джек. — Нас обнаружат и схватят через пару дней, если мы останемся здесь.
— Чёрт побери, к тому же я слыхал, что наш корабль поставят на ремонт, и мы проторчим здесь не менее шести недель в тесноте и под палящим солнцем, а главное, без дела — с единственным занятием наблюдать, как рыбки резвятся в воде у руля и жевать при этом гнилые абрикосы. Ах, как не хочется возвращаться на судно! Послушай, Джек, у тебя много денег?
— У меня двадцать дублонов помимо долларов, — ответил Джек.
— Тогда давай, Джек, притворимся, что мы очень испугались последствий дуэли и не осмеливаемся показаться на судне из страха, что нас повесят. Я напишу записку Джоллифу с сообщением о том, что мы спрятались, пока идёт эта катавасия, и попрошу его замолвить за нас слово перед капитаном и первым лейтенантом. Я опишу Джоллифу все подробности дуэли с ссылкой на комендора как на свидетеля. Хотя нас в конце концов накажут, но они только посмеются над нашими страхами. Я даже напишу, что Истхап убит, и мы перепугались до смерти. Вот именно это нам и надо, затем мы сядем на любое судёнышко, курсирующее между Мальтой и Сицилией, за ночь доберёмся до Палермо и совершим двухнедельное путешествие, пока не кончатся деньги.
— Ты придумал гениальную вещь, Нед, и чем скорее мы отправимся в путешествие, тем лучше. Я напишу капитану Вилсону письмо с просьбой спасти меня от виселицы, сообщу ему, куда я скрылся, и пусть это письмо вручат ему, когда мы уже отплывём в Сицилию.
Ну и умники были эти юноши, наш герой и Гаскойн, ничего не скажешь!
ГЛАВА XVIII,
в которой наш герой отправляется в новое плавание, но на этот раз волны прибивают его к берегу
Джек и Гаскойн, одетые в штатское платье, беспрепятственно достигли набережной, где вскоре отыскали хозяина сперонары, небольшого парусного судёнышка, готового отплыть на Сицилию. Они отправились с ним в кабачок и с помощью мальчишки-слуги, владевшего кое-как английским языком, столковались с хозяином лодки. За два дублона падроне (так здесь называют хозяина сперонары) согласился переправить их на Сицилию сегодняшней ночью и предоставить им на время плавания еду и два плаща вместо постели.
Наши мичманы вернулись в ту самую таверну, откуда они отправились на дуэль, и, заказав добрый обед в одной из задних комнат, стали развлекаться тем, что хлопали мух и обсуждали события прошедшего дня в ожидании обеда.
Поскольку мистер Верзиланс счёл за благо не возвращаться на корабль до вечера, а мистер Биггс также, по понятным причинам, не хотел появляться на судне до наступления темноты, то вести о дуэли дошли до слуха команды только на следующее утро. Но и тогда они поступили не от боцмана или комендора, а от госпитального медбрата, который заявился на корабль с сообщением о том, что у них на излечении лежит раненый матрос с корвета, но что он поправляется.
Мистер Биггс поднялся на палубу с забинтованным лицом и в крайне скверном расположении духа.
— Чёрт бы побрал этого Джека Изи, — бормотал он про себя, — с тех пор как мы вышли из Портсмута, я только дважды был в отгуле на берегу, и оба раза со мной что-нибудь приключалось по его милости: первый раз я вернулся на борт без штанов и вынужден был сверкать голой кормой перед всей честной компанией, а сейчас появляюсь на люди с перевязанной мордой.
