– Со мной было так же, когда я только начинала жить с Мэтоксом, – попыталась успокоить его Клео Вудворт. – Мой муж обладал силой, которая была мне недоступна. Мои дети. Мои друзья… И неважно, сколько крови древнего я приняла, – моя сила всегда оставалась тенью, призраком в сравнении с силой моей семьи… И первые годы… Когда они старались приобщить меня к своему восприятию мира… Это было словно прокрустово ложе для меня… Думаю, сейчас с тобой происходит нечто подобное.
Обычно все эти разговоры происходили во время ежедневных обследований. Накамура пыхтел, изучая показания сложной аппаратуры, а Клео говорила и говорила… Говорила вслух, говорила в голове доктора. Она давно не принимала кровь вендари, но теперь ее питал ребенок Илира. Мальчик. И мальчик этот общался с матерью, разговаривал, показывал мысли людей, в головы которых Клео сама и не думала забираться.
– Ты знал, что Габриэла была беременна от Эмилиана? – спросила как-то раз она Накамуру. – Никто не любил этого ребенка. Никто не хотел, чтобы он появился на свет. Эмилиан боялся его, а Габриэла ненавидела, считая еще большим злом, чем все древние.
Незадолго до рождения ребенка Клео Вудворт вообще стала очень часто говорить доктору странные вещи, словно ребенок в ней воздействовал не только на ее тело, но и на ее разум, побуждая свою мать говорить то, что нужно ему, показывать, забираясь в головы других, то, что он хочет. Слабый, беспомощный ребенок. Клео Вудворт не спрашивала разрешения Накамуры показать ему воспоминания Габриэлы о беременности от Эмилиана. Она просто забралась в голову доктора и вывалила туда часть чужой жизни, а потом сказала, что ее ребенок отличается от монстра, развивавшегося в теле молодой Габриэлы.
– Вирус убивает голод, – сказала Клео, заглядывая Накамуре в глаза. – А если нет голода, то нет и безумия. Нужно лишь немного помочь этому мальчику. Нужно обмануть природу, которая видит в нем монстра, заставляя убить при рождении мать. Ты ведь поможешь ему обмануть природу? – Клео говорила все это томно, с придыханием. Вернее, не Клео. Нет. Это был уже кто-то другой. Та Клео, которую Накамура считал другом, не вела себя так. Она нравилась ему, а эта… Эта была распутной, дерзкой, насквозь пропитавшейся пороком и моральным разложением.
Она забиралась доктору в голову и показывала странные, дикие картины своей прошлой жизни. Она подменяла ему его собственные воспоминания.
– Прекратите это, иначе я не смогу нормально работать, – сказал Накамура Габриэле.
С того дня в палату Клео Вудворт вместе с ним приходили старые наставники Наследия. Странно, но ребенок, подчинивший себе волю матери, не пытался противостоять им. Он затихал, ослаблял свою власть, позволяя Клео стать собой. Доктору не нужно было слышать ее слов, чтобы понять это, – достаточно заглянуть в ее глаза, где не было ни порока, ни вожделения. Просто женщина. Просто друг.
– Не извиняйся, – останавливал он Клео, когда она, краснея, вспоминала свое недавнее поведение. – Считай это побочным эффектом. Кто-то становится раздражительным во время беременности, кто-то остро реагирует на запахи, вкусы… Ты же странно ведешь себя… Скоро все это закончится.
Доктор брал ее за руку и смотрел в глаза, надеясь, что его взгляд успокоит лучше сотен неуклюжих слов.
– Спасибо, – говорила Клео и заставляла себя улыбаться. – Надеюсь, безумие прошло, и я смогу себя контролировать…
Но безумие возвращалось. Не явно, нет. Оно словно играло с доктором. Не являя себя в присутствии старых детей Наследия, нечто мрачное и порочное приходило к Накамуре во снах, рисуя картины диких дионисийских ночей Клео и сверхлюдей.
– Может быть, проблема не в ребенке Клео, а в вас, доктор? – скептически предположила Габриэла, когда Накамура попросил приставить детей Наследия к нему во время сна.
– Что значит «проблема во мне»? – растерялся доктор.
– Никогда не слышала, чтобы слуги, вендари или дети Наследия забирались в человеческие сны.
– Но я не хочу видеть все это! Клео стала для меня почти сестрой…
– Клео всегда будет просто женщиной.
– Но… – Накамура замолчал, не в силах пересказать все то, что видел во снах. – Они не могут принадлежать мне, – покачал он головой. – Я никогда не думал о подобном…
– Ну, на то они и сны, чтобы не поддаваться контролю.
– Они не могут принадлежать мне! – разозлился Накамура.
В принципе, Габриэла и не спорила с ним.
– Если доктор хочет, чтобы его сон охраняли дети Наследия, то они будут охранять, – сказала она прежде, чем Накамура потерял самообладание.
– Спасибо, – сказал доктор, глотая кипящий гнев.
– Не за что, – сказала Габриэла. – Главное – не забывайте, что когда меняется наше восприятие, то меняемся и мы сами, – напомнила она перед тем, как уйти.
– Глупость, – сказал Накамура, но дверь за Габриэлой уже закрылась. В эту ночь, перед тем как лечь спать, Накамура выглянул в коридор и убедился, что седовласые дети Наследия наблюдают за ним. Он не знал их имен, да и не хотел знать. Главное, что эти искусственно созданные монстры будут присматривать за его сном, оберегать его. Доктор лег в кровать, надеясь, что ему приснится дочь или детство: доброе, полное надежд и веры в лучшее. Кто-то забрался к нему в голову – Накамура уже давно научился узнавать, когда чье-то сознание начинает изучать его. «Ну, если так они смогут оградить меня от дурных снов…» – подумал доктор, смирившись с посторонним в своей голове, закрыл глаза, но еще долго не мог заснуть, беспокойно ворочаясь, думая о предстоящих родах Клео Вудворт… Этой странной Клео Вудворт… Такой молодой внешне, но с таким старым, усталым взглядом. Когда же умерла в ней беспечность? Что стало причиной? Кровь древнего? Затянувшаяся молодость? Ночи бесчинств с Мэтоксом и его друзьями? Рождение детей или знания об изнанке мира, его мрачной, неприглядной ночной мгле, где живут тени и безумные слуги древних? Или же причина во всем сразу, включая странное детство, особенности работы и череду неудачных отношений? Как много мужчин предало ее, отказалось, заставив чувствовать себя неполноценной, ущербной? Возможно, именно поэтому она и осталась с Мэтоксом? С этим странным сверхчеловеком, использовавшим ее, чтобы отомстить за свою возлюбленную по имени Крина.
– Он бесподобный любовник, – услышал Накамура женский голос, но так и не понял, сон это или часть воспоминаний, которыми некогда поделилась с ним Клео.
Две женщины – Клео и Фэй – сидели в гостиной и обсуждали хозяина дома, в то время как он занимался любовью в спальне с третьей женщиной. Его мысли были открыты, чувства обнажены. Можно заглянуть ему в голову, увидеть мир его глазами, почувствовать то, что чувствует он. Или заглянуть в мысли женщины, находившейся сейчас с ним. В мысли еще одного сверхчеловека в этом доме.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
