Тоскливый город. На Франч-стрит была настоящая мешанина из людей, телег, лошадей, мулов и собачьих упряжек. Вдоль берега реки тянулся длинный ряд палаток, лачуг и каркасов недостроенных зданий. В покосившихся пристройках магазинчиков можно было купить все, что душе угодно: дюжину яиц за восемнадцать долларов, булки всего за один доллар и даже, что поразило Марию больше всего, бивень мамонта – правда, за сто долларов.
Там, где Франч-стрит выходила к реке, взору предстали кварталы поприличнее. Дома здесь были больше и выглядели пристойнее. Через улицу натянуты матерчатые полотнища: «Солонина и пеммикан высшего сорта», «Торговая компания Варго», «Театр Маскат. Зайдешь один раз, останешься навсегда». Из дверей многочисленных кабаков доносился визгливый женский хохот.
Таков был весь Доусон – всего лишь временная стоянка людей, идущих за золотом… или смертью. Как только и желтый металл закончится, люди бросят всё… Останутся лишь разваливающиеся бревенчатые хижины и ржавые консервные банки.
Проталкиваясь сквозь толпу, купеческая дочь шла к гостинице «Астория», на стене которой были приколоты письма. Такой первобытный способ почтовой связи был тут обычным делом. Чтобы отправить письмо, нужно было занимать очередь за день, а то и за два.
Маша быстро просматривала приколотые к стене письма, которые представляли собой довольно жалкое зрелище. Многие из них были знакомы ей, они висели здесь уже давно, возможно, несколько недель. Чернила на них расползлись от сырости, так что разобрать адрес было довольно трудно. Она заметила два новых письма, и ее сердце учащенно забилось от волнения. Но оба письма были адресованы неким мистерам Доу и Джонсу, а вовсе не ей. Она прикусила губу от досады и, расстроенная, направилась домой. Может быть, Джилли права, и еще слишком рано ждать известий от Дмитрия. Она считает, что нужно набраться терпения и ждать, а не бегать каждую секунду на почту. Николай перед уходом тоже напомнил ей, что почта здесь – вещь ненадежная. В Доусоне на тысячи людей только одна маленькая почтовая контора, которая постоянно перегружена.
Мария вспомнила, как прощалась с Устюжаниным две недели назад.
– Есть один человек, который отправляется в сторону участка Дмитрия. Я передал с ним письмо, так что через день-два твой жених его получит. Советую тебе оставаться в Доусоне и подождать, пока он сам приедет. А там уж как вы решите: сыграть ли свадьбу, перебраться ли на его участок или взять билет на пароход. В любом случае пока тебе лучше остаться здесь. Миссис Онли производит впечатление порядочной женщины, а значит, сможет позаботиться о тебе.
– Николай…
Она бросилась ему на шею. Джилли была занята в дальней комнате стиркой и не могла их видеть. Он отвел ее руки и внимательно посмотрел в глаза:
– Мария, ради бога, перестань! А то я могу подумать, что ты вовсе не хочешь выходить замуж на этого своего Дмитрия. Ведь ты за этим приехала сюда, не так ли? Чтобы стать женой, как ты утверждаешь, любимого человека?
Воронова видела, что губы Николая искривились в язвительной усмешке. Она отодвинулась от него и отвернулась. Снова раздался его спокойный голос:
– Через несколько дней твой жених приедет за тобой. Миссис Онли гостеприимная женщина, тебе будет хорошо в ее доме. К тому же ты заплатила ей довольно, чтобы быть уверенной в том, что она окружит тебя заботой и вниманием. Я напишу тебе на имя миссис Онли, когда устроюсь. Если она куда-нибудь переедет, то на адрес здешней лавочки Канадской меховой компании.
Мария была в отчаянии.
– Куда ты едешь? Что собираешься делать?
– То же, что и раньше… Проводникам хорошо платят… На Юконе застряли баржи с продовольствием – на пятьсот с лишним миль далее к северу. Хозяева обещают по десять центов за вывезенный фунт. Ну да не важно. До свидания, Мария. Или прощай, уж как получится. Надеюсь, что ты будешь счастлива. Я даже уверен в этом.
С этими словами он развернулся и пошел вниз по улице своим обычным легким шагом.
– Николай! Подожди…
Маша подобрала юбку и побежала за ним. Но блондин не остановился и даже не обернулся на крики. Он запрыгнул в телегу, нагруженную вещами, и уехал. Девушка смахнула со щеки непрошеную слезинку. Нет, она не будет плакать!
Теперь, много дней спустя, когда Мария вспомнила об их расставании, ее глаза снова предательски повлажнели.
Час спустя, расстроенная и уставшая, она вернулась к дверям дома Джилли. По дороге купила несколько яблок в лавке Криса Рондера для девочки. Те оказалось такими дорогими, что не могло быть и речи о том, чтобы купить еще для Джилли или для себя. Одна радость – старина Рондер, расщедрившись, в придачу к покупке угостил её мелкой маслиной, выловленной из пустой уже жестянки…
Цены тут вообще были, что называется, не дай боже! Но, слава Всевышнему, ничего похожего на зиму прошлого года, когда мука в Доусоне дошла до двух долларов за фунт, но и за эту цену ее нельзя было достать. Стихийные комитеты бдительности тогда конфисковали продовольствие и посадили все население на жесткий паек. И золотые магнаты, не знавшие счета деньгам, довольствовались несколькими сухарями и жидким супчиком, ибо того, кто утаивал хотя бы полмешка бобов или банку консервов, могли линчевать или пристрелить, как собаку.
Где и как искать Дмитрия, она по-прежнему совершенно не представляла.
Но отчаяния не было.
…Когда Мария была маленькой, отец как-то повел её на кукольное представление с Петрушкой: причем представление давали не обычные уличные артисты, а какой-то знаменитый кукольник. С первых же мгновений, когда Петрушка появился над ширмой, Маша была покорена и восхищена. Этот человечек в красном колпаке, у которого был огромный нос, а сам он был необычайно подвижной и юркий, заставлял её тихо ойкать от восторга. Ручки у него крохотные, но он ими очень выразительно жестикулировал, свои же тоненькие ножки он ловко перекинул через борт ширмы. За короткое представление Петрушка побеждал Доктора, Попа, Полицейского, Черта и даже саму старуху Смерть.
Девочка смеялась в течение всего представления. И когда Городовой говорил Петрушке: «У тебя и пашпорта-то нет!», на что Петрушка гордо отвечал: «Есть! По пашпорту я Пётр Иванович Уксусов!» и с дубиной гнался за улепетывавшими со всех ног Приставом и Лавочником. Что и говорить, Петрушка был очень потешным: то верхом на коне, то колошматящий палкой доктора-басурмана, то кланяющийся почтенной публике. Как его ни били, ни издевались над ним, он всегда поднимался на ноги, иногда медленно, с трудом, но в конечном итоге маленькая яркая фигурка всегда выпрямлялась, торжествуя победу.
