нет. Вот же он – цыганские глаза, черные как крыло ворона волосы, по-крестьянски крепко сбитая фигура. И руки – что те лопаты. В них ничего не страшно.
Он поцеловал меня, осторожно взгромоздил на деревяный стол, за которым мы обедали, а по вечерам пили чай из настоящего самовара.
– Вань, – прошептала я, нащупывая за спиной опору. – Вань, ну ты что? А если Сергеевна…
– Она сегодня отпросилась с обеда.
Темная голова мужа опустилась к моей груди. Уже ставшей размера третьего, не меньше. Тонкий батист платья сполз под грудь, как и простой бесшовный лифчик. На вершинке сомкнулись Ивановы губы. Меня прошило судорогой. От соска до сладкой точки между ног. Я дернулась, замычала, не в силах поверить, что он решился…
– Вань, Ванечка…
Губами к нему потянулась. Я обожала с ним целоваться. Жарко, влажно, с языками. Его толкну, он поймает и примется легонько посасывать… А потом зубами мои губы прикусывать. Или, если задом к нему – холку. Точно конь на случке.
– Погоди. Может, не надо… нарушать?
– Сама сказала. У нас врачебное предписание.
Не знаю, зачем с ним спорила! Руки ведь уже дотянулись до его ширинки, освободили из-под одежды… А ведь я и забыла, как он в руке ощущается. Какой он большой. Нежный… С вот этими всеми змейками вен под кожей.
– А если что-то не так пойдет, Вань? Потом себя винить будешь?
– Не буду. И вообще, что ты заладила? Все будет хорошо. – Иван потер большими пальцами ягоды сосков. – К тому же мне разрешили…
– Разрешили? – пролепетала я, захлебываясь влажными стонами – так это хорошо было, так хорошо… Что он делал, что я сама. Рукой его охаживая с силой.
– Угу, – оскалился Покровский, запрокинув голову. – Я с отцом Алексеем имел разговор.
– Вот… только что? – хлопнула я глазами. – Ты звонил батюшке?
– Ну, надо же было как-то это решить.
– То есть ты меня сейчас… хм… будешь трахать, так сказать, с разрешения? – я с намеком повела к небу подбородком. Плечи слегка подрагивали. Покровской помедлил, хмыкнул, откинул упавшие на лоб смоляные волосы, и хотел было продолжить, но тут меня прорвало.
Господи, я никогда в жизни, наверное, так не смеялась. Никогда. Мне было безумно весело. Нет, не так. Я в первый раз в жизни ощущала такое безграничное, ненормальное счастье. Это же надо. Он и тут попытался все сделать настолько правильно, насколько это было возможно. Однажды поступив со мной не лучшим образом, Иван теперь всеми силами пытался все сделать как полагается. И если это не доказательство его любви, то что же?
И я хохотала, перевернувшись на том самом столе на бок. Потом сползла с него и тоже хохотала, на этот раз упав лбом на сложенные крест на крест руки. Замолкала. Оглядывалась на мужа и начинала смеяться по новой. Слезы счастья текли по щекам. Приходилось вытирать их снова и снова. Благо на столе стояла коробка салфеток.
Говорят, кто посмеется, тот поплачет. В последнее время я много думала о том, почему в нашей культуре такое табу на счастье. Как будто в этом есть что-то зазорное. Почему нам навязывают эти все «потерпи» или «счастье любит тишину»? Чтобы несчастные люди никогда не узнали, что может быть по-другому? Что мы рождены не терпеть? А жить по-человечески? Откуда этот извечный страх, что за счастье рано или поздно придется расплачиваться? Почему даже мысли нет, что мы рождены как раз таки для того, чтобы быть счастливыми? Что именно это норма.
Наконец, мне кое-как удалось взять себя в руки. Я закусила губу, обернулась. Иван стоял, сложив на широкой груди руки, и смотрел на меня из-под тяжело опущенных век. Все во мне к нему в тот момент рвануло. Так хотелось его обнять. Так хотелось… Каждой клеточкой слиться…
Почему-то вспомнилось, как однажды в одном из столичных ресторанов, куда мы заехали посидеть после очередного визита к врачу, мы встретились с Эммочкой. Она сначала ничего не поняла, потом увидела наши переплетенные руки, мой живот и брезгливо скривилась. Было очень неприятно. Но я бы пережила это еще раз. Только чтобы ощутить его поддержку. Как он бережно прикрыл мой живот ладонью. И чуть вперед вышел, готовый взять огонь на себя, если эта… решит как-то нашу ситуацию прокомментировать. К пересудам за спиной я привыкла. Они даже не кусали… А в глаза никто не смел мне сказать плохого. А может, кроме Эммочки, и не хотелось никому. Тут же… Я ведь не знала, как они с Иваном расстались. Что он ей сказал напоследок, как объяснил? Да и плевать мне было на это. Главное – результат. Он мой. Я тогда вскинула подбородок. Стыдиться мне было нечего. Да, я вот такая. Может, менее яркая и красивая. Может, не такая стильная и холеная. Но именно я с ним. Не так ли?
И она ничего не посмела сказать. Просто молча прошла мимо. Иван почему-то ухмыльнулся, поцеловав меня в висок. Может, его порадовало, что я не стушевалась. И вот так заявила свои на него права. Он и рад.
Вынырнула из болота воспоминаний. Шагнула к мужу, и в этот момент по моим ногам хлынуло.
Покровский сорвался с места.
– Это воды, да? Это воды? Ты рожаешь?!
– Угу. Сможешь отвезти меня обратно? – усмехнулась я. – Или лучше такси вызвать?
– Какое такси? С ума сошла, что ли? Сумка твоя где?
В противовес всему, что я читала в дурацких книжках, Покровский вел себя вполне адекватно. Не суетился, не психовал, не трясся…
– Так в машине. Я же убежала, все на свете забыв.
– Истеричка, – проворчал, обнимая меня за плечи и хаотично, куда придется, целуя.
– Нервы начали сдавать, – повинилась я.
– Да уж понял. Садись давай, Мария…
– Погоди. Мне надо в душ.
– Какой душ?! Ты рожаешь. Мало ли, вдруг у нас и времени нет?
И я тоже в противовес всему, что пишут в дурацких книжках, не стала настаивать на своем. Только пеленку постелила, чтобы не испортить кожу сиденья, а в порядок себя привела уже в дороге. Просто обтерлась влажными салфетками.
Все вообще было очень размеренно и… адекватно, что ли? Сказано, два взрослых человека. Которые точно знают, чего хотят, и как этого достичь. А вот что стало сюрпризом, так это стремительность происходящего. Если бы встряли
