— Пожалуй.
— Утверждаю: у наших прооперированных детей психика полностью соответствует условиям, в которых они сейчас живут. И, смею вас заверить, что эти условия ничуть не хуже, а даже лучше тех, в которых живут десятки и сотни тысяч детей за пределами нашей зоны. Подождите, комиссар, возражать, не торопитесь, — остановил Гарда генерал, уловив его желание. — Я сам скажу, что вы думаете. Вы думаете, что они заключены в тюрьму и не могут покинуть купол? Для наших обитателей «тюрьма» скоро раздвинется до размеров целой планеты… Вы хотите сказать: они несчастны? Лишены земных благ? Не знают любви, не хотят бегать и не играют в азартные детские игры? Дорогая Дина, достаньте любую кассету из цикла Ф-15! Посмотрите, Гард, пятиминутный фильм из жизни «затворников». Эти ролики не проходят отбора, потому что они не предназначены для посторонних глаз. Вы можете им верить. С вашей проницательностью вы и без моей подсказки легко определите, инсценировка это или документ. Смотрите, комиссар, и вы, дорогая Сюзи Бейл, как чувствуют себя ваши подзащитные!
Дорон, выключив свое красноречие, театральным жестом показал на уже светящийся экран телевизора. Пошли кадры хроники. Знакомые комиссару синие дети. Вот они учатся, вот читают, купаются в бассейне, обедают, показывают друг другу языки, ссорятся, проказничают, упражняются в гимнастическом отсеке. То и дело среди них появляются взрослые люди в скафандрах, — к ним дети относятся спокойно и привычно, как к воспитателям или учителям. Мелькнула лысина профессора Янша в прозрачном стеклянном колпаке. Съемки дотошно, с академической протокольной точностью фиксировали происходящее — и важное, и десятистепенное. Автоматический оператор с такой же скрупулезностью, добросовестностью и бездушием мог бы снимать поведение бактерий на предметном стеклышке микроскопа или рост кристаллов в автоклаве.
Гард оторвал взгляд от телевизора и огляделся. Сон не сон, явь не явь, но абсурдность ситуации поколебала на мгновение реальность происходящего. Неужели это сидит Дорон и на столе перед ним бокал со стерфордом? А это Дина Динст, целиком поглощенная действием на экране? И девушка в купальном костюме, на коленях у которой почему-то лежит полотенце, — Сюзи? А там, у дверей, Таратура с пистолетом в руке? Это он не мигая смотрит фильм? И эти два профессора, одновременно находящиеся и на экране, и здесь, в комнате, — приосанившиеся, гордые, словно только что совершившие подвиг, они тоже реальность? Как и сам Гард?
А экран демонстрирует чужую жизнь, неправдоподобную и между тем потрясающе нормальную жизнь тех, кто уже не может называться людьми, кто вырван из этого реального мира. И тихо вокруг, ни звука, кроме детских голосов, идущих с экрана, каких-то пискливо квакающих, нелепых, инопланетных, вероятно «синхронизированных с новыми условиями жизни», как сказал бы Дорон…
Чушь какая-то! Абракадабра! В которую его, Гарда, человека нормального и умного, насильно заставляют верить и… принимать!
— Убедились? — спросил Дорон, словно подслушав гардовские мысли, когда Дина по его жесту выключила телевизор.
— Я уже видел один фильм, — сказал Гард. — У тех детей было выражение ужаса на лице и плавающие походки, они ели какие-то ленты.
Дорон поднял глаза на Дину:
— Вы показали, вероятно, фильм из цикла Ф-8? Не все так просто, комиссар. Те дети находились еще в первых трех стадиях, от «А» до «С», а это уже «Д», так что в конечном итоге… Есть еще стадия «Е», совсем замечательная! Разве они выглядят несчастными?
— Нет. И это, пожалуй, страшнее всего.
— Что именно? — не понял генерал. — Что люди ко всему привыкают? Что смиряются с самыми невероятными условиями жизни? Но, повторяю, критерий счастья — в человеке, а не вне его! Если им хорошо, почему вы за них должны называть это «плохо»?
— Простите, не могу и тут с вами согласиться. Это же дети, несмышленыши! Мы, взрослые, определяем для них меру счастья и несчастья. И то, что над ними совершено насилие, что их человеческую жизнь заменили искусственной — преступно!
— Вы слабый философ, Гард, — со вздохом сожаления произнес Дорон. — И, как мне кажется, неважный педагог. Какой ребенок сам себя формирует как личность? Разве мы, воспитывая детей, не насилуем их волю, разве спрашиваем, какими они хотят быть? Конечно, психофизические задатки у всех людей более или менее разные, ну так и марок стали сколько угодно! Важно то, что общество заинтересовано в стандарте, и оно добивается этого с помощью семьи, школы, казармы, церкви… Мы штампуем психологию детей, как рамы автомобилей. Я, как и вы, тоже продукт общественной технологии, но мы же с вами не кричим на весь мир «караул!», не жалуемся, что наши личности изуродованы, что мы, когда были детьми, подверглись насилию! Почему же, комиссар, наше оригинальное вмешательство в формирование личности вы считаете преступным, а старомодную и далеко не совершенную методологию общественного воспитания — правомерной? Уж будьте логичны, Гард!
— Да, я могу согласиться с вами, что мир плохо устроен. Но из этого вовсе не следует, что, пользуясь его несовершенством, можно творить вообще черт знает что! Эдак мы оправдаем и убийства, и кражи, и вивисекцию, и… даже то, что позволили себе вы и ваши профессора.
Дорон был потрясающе терпелив.
— Скажите, комиссар, вы никогда не задумывались над тем, почему вас, собственно, держат в полиции?
Гард удивленно посмотрел на генерала.
— Нет, не задумывались, — констатировал Дорон. — А ведь вы при всей своей ортодоксальности, казалось бы, противоречите естественному ходу вещей, но вас терпят…
— Какому ходу и чем именно противоречу?
— Ну, своей старомодной рыцарской честностью, жаждой справедливости, желанием покарать зло… Кому все это нужно? Вы нам мешаете, Гард, но мы не даем вам, извините, под зад коленкой! Почему, спрашивается? Да потому, что, когда нет справедливости в большом, должна быть справедливость в малом, чтобы создавалась общая видимость справедливости. Должен быть клапан, дорогой комиссар, чтобы этот несовершенный мир не взорвался! И вы, карая маленькое зло, покрываете зло большое. Вот ваша истинная роль, как бы горько вам ни было это слышать. Поэтому вас и держат в полиции, а не гонят вон, хотя вы по несносности своего характера уже не раз наступали нам на больные мозоли…
— Кому «нам»?
— Вы думаете, что стоите на страже закона? — оставляя вопрос Гарда без ответа, сказал Дорон. — Что без вашего участия общество превратится в джунгли? Наивный вы человек! В своем мундире порядочности вы стоите в самом центре джунглей, уверенный в том, что ваш мундир облагораживает все общество! А он только обманывает его, создает иллюзию порядка и справедливости. Вы задумывались когда-нибудь о том, для кого законы издаются? И стоят ли они того, чтобы их охраняли? От кого охраняли? Нет, дорогой мой Гард, обращайтесь со своими законами как вам угодно, но нас… Вы спрашиваете: кто это «мы»? Так вот, нас, эти законы издавших, лучше не трогайте. Мы живем по другим правилам, если угодно, по правилам джентльменской игры. Мы издали законы для других, а сами в них просто играем, вы это понимаете? — Гард подавленно молчал. — Вы наше оружие, комиссар, а не оружие против нас! А то, что я сейчас вынужден делать вид, что вас боюсь, так это только вид, и объясняется моя вынужденность вовсе не тем, что вы комиссар полиции и олицетворяете закон, а тем, что вы угрожаете мне силой! — Дорон бросил взгляд на Таратуру и продолжил: — Через минуту пистолет окажется в руках моего помощника, и тогда уже я заткну вам глотку, комиссар! При чем тут закон, который вы так ревниво охраняете? Давайте исходить не из того, что преступно в этом мире и что не преступно, а из того, кто из нас в данный момент сильнее. Вы? Вот мне и приходится вас убеждать… Как видите, я откровенен с вами, Гард, надеясь на то, что, как человек умный, вы поймете наивысшую справедливость, заложенную в моих словах. В конечном итоге тягаться со мной вам будет трудно, это вам тоже следовало бы понять. А теперь — к делу. Уж больно заговорились.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
