И дружески следит внимательное око,
Чтоб для обид у нас и повод не возник.
Так воин, весь в броне, суровый, медноликий,
Увидев малыша, зашедшегося в крике,
Его сажает в свой пробитый, старый шлем,
Столь бережно подняв рукою загрубелой,
Что не сравниться с ним кормилице умелой
Иль нежной матери, заботливой ко всем.
Право, кажется, что эта чувствительная душа, трепещущая, подобно листве серебристого тополя, при малейшем ветерке, расцвела тогда в тепле внимательной и снисходительной мужской дружбы. Впервые в своей жизни Сент-Бев, благодаря близости с супругами Гюго, вошел в содружество людей и уверовал, что теперь он спасен от одиночества и томительных размышлений о самом себе.
2. ДОРОГУ ТЕАТРУ!
На "Эрнани" я надевал не красный жилет,
а розовый камзол. Это очень важно.
Теофиль Готье
Тысяча восемьсот двадцать девятый год был для Виктора Гюго, всегда большого труженика, одним из наиболее плодотворных. Он начал "Собор Парижской Богоматери", написал много стихов, а главное, решил завоевать театр. "Кромвель" не был поставлен на сцене, но кружок романтиков справедливо полагал, что теперь публика требует нечто иное, чем псевдоклассические трагедии. Что Корнель и даже Расин были великими драматургами - это отрицали только фанатики. Но их гений слишком уж подчинялся условностям: три единства, сюжеты античные или восточные, сны или "узнавание", благородный язык - словом, все те правила, которые в XVIII веке, в руках менее могучих, породили скучные и однообразные пьесы. "Полагалось, - говорил Альфред де Виньи, - изображать в прихожих, которые никуда не вели, персонажей, которые никуда не шли, говорили о немногих вещах, выражали неопределенные мысли, изъяснялись туманными притчами, слегка были волнуемы вялыми чувствами, безмятежными страстями и кончали на сцене изящной смертью или фальшивым вздохом. О, ненужная фантасмагория! Тени людей и тень природы! Пустопорожнее царство!.."
Убегая от скуки таких "бесчувственных" пьес, публика стала увлекаться мелодрамой. Пиксерекур, этот Шекспир бульварных театров, дал ее рецепт: герой, героиня, предатель, шут, и задолго до предисловия к "Кромвелю" уже соединял гротескное и трагическое. Сам великий Тальма Говорил Ламартину: "Не пишите больше трагедии, пишите драму" - и просил Дюма: "Поторопитесь, постарайтесь написать еще в мое время".
В 1822 году директор театра Жан-Туссен Мерль, человек предприимчивый, выписал труппу английских актеров, чтобы играть Шекспира, и натолкнулся на яростное сопротивление либералов. Людовик XVIII слыл сторонником Англии, этого оказалось достаточным для того, чтобы "Макбета" освистали. На афишах Мерля весьма неловко возвещалось: "Отелло", трагедия знаменитого Шекспира, в исполнении верноподданных его величества короля Великобритании". Партер кричал: "Прочь чужестранцев! Долой Шекспира! Это пособник Веллингтона!" Мерль капитулировал, и только в 1828 году в Париже снова увидели английскую труппу. К тому времени атмосфера изменилась, а труппа приехала превосходная: Кин, Кембл и очаровательная Гарриет Смитсон. Успех был так велик, что не одному писателю захотелось переложить Шекспира стихами на французский язык. Эмиль Дешан и Виньи совместно переложили "Ромео и Джульетту", а Виньи после постановки "Отелло" принялся за "Венецианского мавра", несомненно прибегая в переводе к помощи своей жены, англичанки.
Гюго еще в 1822 году извлек из романа Вальтера Скотта "Кенилворт" пьесу "Эми Робсар". Он держал эту пьесу в ящике стола, потом переделал ее, но сам не верил в ее достоинства. Когда наконец в 1828 году ему удалось поставить ее в Одеоне, он решился на эту авантюру лишь под именем своего шурина Поля Фуше, хотя тому только что исполнилось тогда семнадцать лет и он не проявлял никакого восторга перед такой затеей. В январе 1828 года он писал Виктору Гюго: "Через несколько дней дают злосчастную "Эми Робсар", и для меня из этого дела получится только то, что я прослыву "подставным лицом и заместителем". Не везет некоторым людям..." Пьесу публика встретила чрезвычайно плохо, и Гюго благоразумно отрекся от нее.
Виктор Гюго - Виктору Пави, 29 февраля 1828 года:
"Вы знаете о маленькой беде, случившейся с Полем. Это очень маленькое несчастье... В подобных обстоятельствах мне следовало бы его выручить. Ведь я-то и принес ему несчастье. Клика интриганов, освиставшая "Эми Робсар", полагала, что отраженно она освистывает и "Кромвеля". Впрочем, не стоит и говорить об этих жалких и обычных кознях..."
Пожалуй, лучше было бы вообще не заговаривать об этом.
Гюго решил выступить под своим именем и написал пьесу на другой сюжет: "Марион Делорм" (первоначальное заглавие - "Дуэль при кардинале Ришелье"). Действие в пьесе происходит во времена Людовика XIII. Это довольно банальная история о куртизанке, которой возвращает чистоту ее любовь к целомудренному и строгому юноше. Герой пьесы - сумрачный красавец Дидье, роковое существо для самого себя и для других, преследуем властью, что внушало сочувствие к нему со стороны автора, в душе которого запечатлелась драма Лагори. Принимаясь за пьесу, Гюго прочел много памфлетов, мемуаров, исторических материалов о времени Ришелье; в романе "Сен-Мар" Альфред де Виньи нарисовал романтический образ Ришелье - "человека в красной мантии"; Гюго верно уловил тон светского общества того времени; многие стихи были хороши. Словом, драма имела большие достоинства, отличалась твердой, четкой, "крепкой" композицией, как и все, что писал тогда Гюго.
Барон Тейлор (получивший дворянство в 1825 г.) попросил устроить чтение пьесы. Оно состоялось 10 июля 1829 года в "комнате с Золотой лилией" в присутствии всех друзей: Виньи, Дюма, Мюссе, Бальзака, Мериме, Сент-Бева, обоих Дешанов, Вильмена и художников, завсегдатаев дома. "Виктор Гюго читал сам, и читал хорошо... - вспоминает Тюркети. - Надо было видеть его бледное и прекрасное лицо, а главное, пристальный, несколько растерянный взгляд его глаз, порою сверкавших, как молнии... Пьеса оказалась интересная, в ней было чем восхищаться, но в те времена просто восхититься считалось недостаточным. Полагалось восторгаться, подскакивать в экстазе, трепетать, полагалось восклицать, как мольеровская Филамента: "Ах, не могу больше! Ах, млею! Умираю от удовольствия!" Словом, слышались нечленораздельные возгласы, более или менее громкий восторженный шепот. Такова картина в целом, подробности ее не менее забавны. Маленький Сент-Бев вертелся вокруг рослого Виктора. Знаменитый Александр Дюма, еще не состоявший в раскольниках, с беспредельным восторгом размахивал своими большущими руками. Помнится, что после чтения он даже схватил поэта и поднял его с геркулесовой силой. "Мы вознесем вас к славе!" - провозгласил он... Что касается Эмиля Дешана, он рукоплескал еще раньше, чем успевал услышать; щеголеватый, как всегда, он посматривал украдкой на присутствующих дам. Подали прохладительные напитки; мне запомнилось, как огромный Дюма с аппетитом поедал пирожные и бормотал с полным ртом: "Восхитительно! Восхитительно!" Забавная комедия, последовавшая за мрачной драмой, кончилась лишь в два часа ночи..."
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
