силу, которая только есть в теле, в котором тебе повезло очутиться. Или не повезло, это уже зависит от того, из какого угла тебе удалось глянуть на происходящее.
В моей жизни было так много ужаса, что другой бы на моём месте давно поехал головой. Поседел, замкнулся и не выходил бы на белый свет, боясь снова оказаться в той ситуации, после которой жизнь теряет какой-либо смысл. Самое страшное, когда снова ты говоришь себе — ну почему опять это произошло? Опять! Не-нет-нет! Только не это, я с трудом пережил тот кошмар, и вот снова! Но вся прелесть в том, что на десятый раз твой кошмар перестаёт быть кошмаром. Обыденность — теперь это так называется. Происходящее вокруг меня стало обыденность, и я взирал на ужасы войны пустым взглядом, не испытывая ни страха, ни переживаний, ни состраданий.
Мой ужас стал нормой.
И сейчас, оказавшись в кишках Ансгара, мне было очень сложно погрузить свой разум в топи ужаса. Я медленно тонул, захлёбывался, а ужас в глаза так и не появлялся. Но был один момент, который я никогда не смогу принять за норму. Это никогда не станет привычкой. И какой бы сукой и последней тварью она не была — она вырастила меня. Она не моя родная мама, но она мне мать, вытащившая мой разум из ада. Подарившая новую жизнь. Подарившая…
В тот день меня выписывали из больницы.
Лечащий врач пригласил меня в свой кабинет, где уже сидела она. Меня прикатила медсестра. Каждый день в меня вливали литры успокоительных, и тот день не был исключением. Солнце только встало, а я уже стоял с горстью таблеток, приём которых стал привычкой.
Она запихнула меня в психиатричку. Мне не было и шестнадцати, как моя домашняя комната сменилась на белые стенами лечебницы. Моя мягкая койка сменилась жёсткой кровать с накрахмаленным до хруста бельём. Вместо плакатов мои кумиров — унылые лица пациентов, ставшие моей новой семьёй.
Она запихнула меня сюда за убийство. Мне нужно было держать себя в руках, говорила она, но я не смог. Ты не умеешь себя контролировать, и мне страшно с тобой жить. Ты понимаешь, Тёмчик? Я боюсь за себя. Пусть мне сняться кошмары, но я не буду переживать перед сном, что будущая ночь может стать для меня последней.
Меня определили в психиатрическую больницу, специализирующуюся на травмах, полученных в детстве. Но я не считал себя больным, или поломанным, как выражались злые няньки. Я чувствовал себя здоровым, и не видел в своих поступках ничего криминального. Я решал вопросы так, как меня научила жизнь. Просто мне никто не сказал — что хорошо, а что плохо. Поломанные. Это они были поломанные своими родителями, которые привили в них злость и ненависть к детям. К детям, удушивших своих родителей. К детям, отравившим одноклассников. К детям, обрубившим тормоза у всех машин во дворе. Все наши деяния были обусловлены защитой, а не агрессией, как они пытались нам доказать. А потом эти люди пытались нас излечить от того, чего у нас нет.
Пухлая тётя выдаёт мне горсть таблеток, а затем пристально наблюдает, как я закидываю их в глотку и проглатываю все до единой. Из бумажного стаканчика я делаю глоток, вполне хватившего, чтобы все пилюли моей новой здоровой жизни попали в желудок. Первое время я давился, кашлял, часть таблеток вылета изо рта и падала на грязный линолеум. Влажные от слюны пилюли становились магнитом для грязи. Меня заставляли поднимать с пола таблетки, на которые налипали волосы, крошки, чужая слюна пациентов, поперхнувшихся до меня.
Каждый день я обязан проглотить все таблетки. Неотъемлемое условие содержания меня в чистоте и сытости в подобном учреждении.
В тот день я достиг своего совершеннолетия. Она решила забрать меня по одной простой причине — выживать в стае проще.
Когда санитарка вкатила меня в кабинет доктора, я услышал знакомый голос. Мягкие волосы, пахнущие свежесрубленной розой, рассыпались по моим плечам и упали на лицо. Обдолбанный утренним приёмом таблеток, я бессмысленно пялился в стену, но до боли знакомый запах вынудил поднять глаза.
Она смотрела на меня сверху со зловещей улыбкой. Наши кончики носов практически касались, и я мог видеть в её глазах своё отражение. Моё лицо напоминало выстеленную скатерть на кухонный стол — такое ровное и безразличное. Но придут гости, и после ужина скатерть уже не отстирать. Ей место на помойке. Но она решила забрать меня.
— Елена, — сказал тогда доктор. — Вы уверены, что хотите забрать сына домой?
— А есть какая-то опасность для моей жизни? Вы должны были его вылечить!
— Его состояние не поддаётся лечению. Но вы можете контролировать его психику, убрав из жизни все стрессовые факторы, — доктор сделал тяжёлый вдох и положил карандаш на стол, рядом с кипой бумаг. — Нам не удалось выявить причину резких вспышек агрессии, после которых, по-вашему, утверждению он становиться сам не свой, но нет никаких сомнений в наличии сложного психического заболевания. С ваших слов у него было спокойное детство в любящей семье, а когда его отец ушёл, и на место привычного мужчины, дарившего любовь и ласку, пришёл другой — ребёнок стал сам не свой. Я не судья, и не клинический психолог, но случившееся явно нанесло неизгладимый отпечаток на его психике. Он убил человека. И с этим вам жить. Пубертатный период пройден, и мой опыт позволяет мне утверждать, что именно буйный коктейль из гормонов неудачно наложился на нестабильное психическое состояние, полученное детской травмой. Так сложилось, здесь нет вины Артёма. Его состояние нормализуется, но, если только будет протекать в полном спокойствии. Вы понимаете, что я имею ввиду? Дурные компания, алкоголь, драки, бесчисленное количество половых партнёров — вам нужно максимально огородить своего сына от этого. Мы не знаем при каких обстоятельствах может раскрыться его психика в совсем ином цвете. Ваша внимательность — главный инструмент в выздоровлении вашего сына. Ваша забота — залог душевного спокойствия. Вы должны окутать его любовью, понимаете, что я имею ввиду?
Только потом я понял, что женщина, называющая себя моей матерью ничего из вышеперечисленного не поняла, или восприняла иначе. А быть может она и вовсе не слышала врача, а уже давным-давно для себя всё решила. Хоть я и ума не приложу, как можно было решиться зайти в ванную к человеку, которого ты вырастила с юных лет и скинуть перед ним халат.
В тот день мы вернулись домой, и первым
