в Крым, где заставлял ее часами плавать и ходить по песчаному берегу моря иногда более десяти километров в день. Регулярно ходил с дочерью в туристические походы по Подмосковью, таская на себе еду на несколько дней и ночуя в палатке. Все это вырывало меня из нормального общения с другими людьми, обрекало на одиночество. Для меня это было мучительно, так как по натуре я всегда был склонен к коллективистской жизни. Я был склонен к разговорам, котором были для меня формой уяснения проблем для самого себя, а тут был обречен на молчание и на диалог с самим собою. Но в этом вынужденном молчании и одиночестве были и свои плюса Я был вынужден вести упорядоченный образ жизни, занимался спортом.
В эти годы я выработал все свои основные идеи, касающиеся понимания общества и принципов жизни.
Дочь выздоровела полностью. В 1964 году медицинская комиссия в Центральном институте ортопедии установила, что она совершенно здорова. По мнению врачей, это был уникальный случай. Он был даже описан в какой-то книге (кажется, в докторской диссертации заведующего отделением). Разумеется, врачи приписали заслугу себе. Но меня это нисколько не обидело».
Вторая история следующая: «Конец 1963 года был для меня особенно тяжёлым в психологическом отношении. Все предпосылки для перелома в моей личной жизни были уже налицо, но сам перелом, как оказалось, тоже требовал времени и был болезненным. В это время я пил водку особенно в больших количествах. В январе я почти полностью перестал есть, выпивая в сутки иногда несколько бутылок водки. Спал раздетым при открытом окне, но мне не было холодно. Потом вдруг наступило протрезвление и абсолютная ясность в мыслях и намерениях. После этого алкоголь даже в ничтожных дозах стал вызывать у меня отвращение. Возможно, специалисты по алкоголизму имеют этому какое-то медицинское объяснение. Я же в объяснении не нуждался. Просто перестал пить, и всё. И странное дело, у всех моих друзей и сослуживцев это вызвало недовольство и даже гнев. Меня стали убеждать в том, что вредно пить много, но немного выпить — это полезно для здоровья и компании. Стали обвинять меня в том, что я, став трезвенником, утратил былую тонкость ума и остроумие… В больнице, в которой пытались лечить людей от алкоголизма, я действительно был и получил от врача упомянутое лекарство. Но это было уже после того, как я перестал пить. И лекарство я просто выбросил. Но врач решил, что я вылечился благодаря его усилиям. Я спорить не стал. Потом подарил ему мои книги. Он в своей книге описал мой случай как пример эффективности его методов лечения. Я у него был единственным пациентом, полностью излечившимся от алкоголизма».
Извините, если кого обидел.
10 декабря 2005
История про сны Березина № 191
В этом сне у меня есть подруга-журналистка. Она сидит в какой-то восточно-европейской стране и ждёт переворота. Находится она поэтому в тамошнем Президентском дворце — внутренность его напоминает Елисеевский магазин.
Мы время от времени созваниваемся — на одном конце эфирного провода я в Москве, на другом — она, в огромных пустых залах, окружённая немногочисленными коллегами.
Мне это, наконец, надоедает, и я отправляюсь в неизвестную страну на велосипеде. За полночи вполне можно добраться — так я думаю.
Я долго, с приключениями, еду — иногда забросив велосипед в кузов попутного грузовика.
Всё время идёт ужасный дождь, и я въезжаю в столицу неизвестного государства злой как чёрт, и как чёрт грязный.
— Не хватало ещё, чтобы меня на порог не пустили, — думаю я. — Наверняка охрана нервничает, переворот всё-таки. И тут я — замарашка.
Велосипед я приковываю в каком-то дворике, и как был, в заляпанной майке, иду во дворец.
Там темно все ходят с маленькими галогенными фонариками. На удивление, никто не придирается к внешнему виду, и местные молодые чиновники только цокают языком:
— На велосипеде? Из Москвы!? Гарно!
Мне предлагают помыться — оказывается, что в соседней зале находится бассейн метров на двадцать пять — чистенький, с подсветкой. Там мы уединяемся с подругой.
Ну а иначе зачем я туда ехал-то?
Извините, если кого обидел.
10 декабря 2005
История про сны Березина № 192
Отчего-то я решил отправиться в гости на танке. Гости были, впрочем, не международные — а так себе, жили на даче.
Это мои знакомые, но знакомые неблизкие, отличающиеся большим снобизмом и постоянно говорящие об автомобилях. Собственно, автомобилями они и меряют степень значимости человека. Поэтому я отправляюсь к некоему коллекционеру бронетехники (всё уже можно), и выпрашиваю у него танк — тем более, что на него не нужны номера.
Это небольшой танк т-62 с круглой облезлой башней.
Я еду на нём по просёлочной дороге, засыпанной песком, мимо чужих дач — так, когда-то в реальной жизни, ехал под Ленинградом. Машина чуть покачивается, и всё это происходит ужасно долго.
Течение сна начинает сбоить, когда я съезжаю с дороги, и вижу. Что танк не проходит между двумя сосенками. Сосенки жалко. Сон заедает, его дёргает, как застрявшую киноплёнку.
И вдруг, под нужным углом, металлический слон пролезает между деревьев, и я, в дыму и пыли подъезжаю к самому месту пикника.
Извините, если кого обидел.
11 декабря 2005
История про сны Березина № 193
В этом странном сне я смотрю на Европу с очень большой высоты, передо мной она, похожая на карту, ночью. Везде горят огоньки, только в Средиземном море почти нет кораблей — сплошная чернота.
Глядя на Испанию, я понимаю, что там случилась особая история с Хемингуэем. Хемингуэй поехал в партизанский отряд, бьющийся с франкистами, закрутил роман с девушкой в этом отряде — на манер Роберта Джордана, и уехав, так и не узнал, что у него родился сын.
Будто невидимый гид мне показывает это место сверху: слева край берега с начинающимися горами, справа — чёрная ночная вода.
Потом я перевожу взгляд на Италию, и вижу то место, куда Хемингуэй поехал через несколько лет — во Вторую мировую войну. Там он попал в партизанский отряд «Красных бригад» и познакомился с девушкой-итальянкой. В результате короткого, но бурного романа у него родился сын…
Но Хемингуэй уже вернулся к тому времени в Америку.
Мне сверху видно ту же картину, что и в Испании: слева полуостров, справа чёрная вода.
Однако земной шар поворачивается, и я вижу чёрный Босфор и край Европы. Неужто Хемингуэй наследил и
