— А когда 40-я курсантская стрелковая бригада пошла в наступление?
— Мы начали наступать 8 декабря. На рассвете, без артподготовки, без криков «Ура!» или «За Родину, за Сталина!» спокойно встали из траншей и цепью пошли на немцев. По нам открыли бешеный огонь, буквально — лавина огня, казалось, что нити трассеров прошивают каждый сантиметр на поле, по которому мы шли в атаку.
Все залегли. Ротный приказал: «Короткими перебежками! Вперед!» Бойцы, по приказу Кузьмина, под сильнейшим минометным и пулеметным огнем стали продвигаться перебежками. Я переждал серию разрывов мин и чуть отстал, потом кинулся вперед и увидел ротного, а рядом с ним Сему Пасхавера и одного курсанта-узбека. Подполз к ним, еще спросил про кого-то, и Кузьмин ответил: «Ранен. Санитары уже унесли».
Мы лежали под огнем, и нам казалось, что время застыло… Пасхавер вытащил из кармана два сухаря, поделил на всех, и мы стали ждать хоть какой-то развязки. И тут мы увидели, что справа от нас в атаку поднялась группа бойцов в черных шинелях, возможно, это были моряки, и вдруг мы осознали, что в этот момент огонь по нам прекратился, немцы отвлекли все свое внимание на атакующую на фланге группу. Кузьмин встал в полный рост и крикнул: «Ребята! Вперед!» Все, кто еще был жив, кинулись к немецким траншеям. Залетели в первую траншею, навстречу выскочил немец с автоматом, и Пасхавер его заколол штыком. Стали продвигаться по ходам сообщения, стреляя на ходу. Я в одной руке держал саперную лопатку для рукопашной, так в нее попали две пули, одна пробила рукоять, а вторая железо. И тут меня как дубиной ударило, я упал, кровь течет по лицу. В голову попали осколки, я посмотрел на кисть руки, а она разбита в клочья. Пасхавер меня перевязал. Сзади подползли санитары, положили меня на волокушу и стали тащить к дороге. В это время рядом разорвалась мина, и я получил еще один осколок в спину. Санитары меня тянули, а я смотрел на заснеженное поле, по которому мы на рассвете пошли в атаку. Все поле было забито трупами бойцов нашего батальона. Это было жуткое зрелище, не передать словами — столько убитых, что до сих пор тяжело это вспоминать.
Кровь из руки била фонтаном, когда меня приволокли к дороге, на которой стояла колонна санитарных автобусов. Привезли в санбат, и на второй день туда пришел старшина нашей роты, принес документы раненых курсантов, которые перед атакой все бойцы роты ему сдали на хранение. Он отдал мне мой диплом и комсомольский билет, а вот была ли у меня тогда красноармейская книжка — уже не помню.
Старшина рассказал, что нас выручили лыжники, зашедшие с правого фланга к немцам в тыл и отвлекшие их огонь на себя, а иначе весь бы наш батальон перебило. Потом он мне сказал: «Пасхавер погиб. Ему мина попала прямо в грудь. На куски разорвало».
Тяжелораненых, нас привезли в госпиталь в Москву, здесь мне сделали первую операцию, потом переправили в госпиталь в Иваново, откуда санпоездом отправили на станцию Васильево, что находится в 50 километрах от Казани, в госпиталь № 4088. Здесь я пролежал четыре месяца. Начальником госпиталя был бригадный врач Розенблит, а комиссаром — старший политрук Краснобаев, который пришел к нам сразу же, в первый день после нашего прибытия в госпиталь, записал все данные и адреса и лично послал нашим семьям письма, в которых сообщил про каждого, что «раненый красноармеец такой-то находится на излечении в госпитале». Благородный поступок. В начале марта я прошел повторную операцию, меня прооперировал известный хирург, профессор Михаил Моисеевич Ищенко, и 30 марта 1942 года я был выписан из госпиталя в запасной полк, дислоцированный под Казанью.
Раненая рука выглядела впечатляюще — торчала голая кость, обрубок фаланги, и когда в ЗАПе какой-то лейтенант оскорбился, почему я, стоя перед ним, держу руку в кармане шинели, то я вытащил ее и поднес прямо к его лицу. У бедного лейтенанта сразу в глазах потемнело.
— Я в свое время разговаривал с двумя ветеранами из курсантских бригад, воевавших в 1941 году под Москвой, — из 37-й и 15-й стрелковых. Они сказали, что после войны не нашли никого из своих боевых товарищей по стрелковой бригаде: большинство из них погибло в боях в декабре 41-го, остальные пали на фронтах в последующие три года войны. И о вашей 40-й бригаде с января 1942 года уже нигде не упоминается в исторических источниках.
— Бригада была полностью выбита в декабрьских боях. После войны, на офицерских курсах по переподготовке в Северной группе войск, я увидел у одного лейтенанта медаль «За оборону Москвы», у меня была такая же, и мы разговорились.
Он зимой 41-го воевал совсем рядом с нами, в 39-й курсантской бригаде, тоже под Рождествено. За всю войну я больше не встречал никого, кто бы имел подобную фронтовую судьбу и воевал курсантом под Москвой. Слишком долгой и тяжелой была война, и слишком кровавым был наш путь до Берлина. Из тех, кто по-настоящему воевал в пехоте с начала войны, к 45-му году выжили считаные единицы.
В 1953 году, уже будучи офицером флота, осенью, я получил отпуск и вернулся в Алма-Ату. Я стал искать своих одноклассников, товарищей по техникуму и по стрелковой бригаде и никого не нашел. Обходил по многим адресам и только слышал в очередной раз, что разыскиваемый убит или пропал без вести. Пришел в свою школу, и снова мне довелось услышать страшные и скорбные слова — никто из моих одноклассников живым с войны не вернулся. Понимаете, никто! Единственный человек, который нашелся, был мой однокурсник по техникуму Ваня Дьяков, он был 1920 года рождения, и его призвали в армию еще в 1940 году. Я еще долго не мог прийти в себя от невыносимого чувства вины перед погибшими друзьями — почему я уцелел, а они все убиты на войне?
— Куда вы попали служить из ЗАПа?
— В запасном полку я провел всего девять дней. Здесь отобрали бывших курсантов, примерно человек сорок, и нам объявили, что наша команда будет скоро отправлена для продолжения учебы в военных училищах. Старшим в нашей команде был старший сержант Буряк, из кадровых, начинавший войну летом 41-го на западной границе. Он всем своим видом и поведением внушал большое доверие и по общему согласию стал нашим вожаком. Некоторые из нас прибыли в «запаску» без ложек, так Буряк пошел в лес и вырубил для всех ложки из березы. В ЗАПе мы сидели на тыловых харчах, нам давали баланду в банных шайках, каждую на 10 человек, и немного каши. Вдруг в нашем расположении появляется незнакомый лейтенант, без нескольких пальцев на руке, фамилия его была Кулешов, и начинает нас агитировать: «Ребята, я здесь с ведома командования запасного полка и хочу вам вот что предложить. Поедемте со мной в Куйбышев, там мы формируем отдельный пульбат, возможно, что для охраны советского правительства, но может так получиться, что нас отправят на Дальний Восток. Нам нужны люди в комендантский взвод». Увидев наши скептические взгляды, лейтенант спросил: «Кто у вас за старшего?» Ему показали на Буряка, и он отозвал старшего сержанта в сторону для личного разговора. Буряк вернулся к нам и сказал: «Лейтенант обещает, что если мы согласимся, то я буду взводным, и, конечно, я вас в обиду не дам». Авторитет Буряка был настолько сильным, что мы посоветовались между собой и согласились, прекрасно осознавая, что солдатская доля намного хуже офицерской, но приняли решение пойти в этот батальон. 9 апреля мы погрузились в эшелон, а 16 апреля 1942 года мы в составе 383-го ОПАБ (отдельного пулеметно-артиллерийского батальона) 161-го полевого УРа (укрепрайона) уже высаживались… Нет, высаживались мы не в Куйбышеве, а на станции Жданка Московско-Донбасской железной дороги.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
