Паранойей никто из саперов не страдал, но мы были постоянно нацелены на опасность, ведь иначе на войне минеру было не выжить. Сапер был обязан все время быть начеку, если хотел остаться живым.
У нас был феноменальный минер, сапер от бога, Лева Воробьев из села Самодуровка Рязанской области. У него был особый нюх на немецкие мины, в любом населенном пункте он сразу и безошибочно определял, где и что немцы заминировали.
Очень толковыми минерами были младший сержант Крестьянинов и татарин Ахметзянов, который погиб, когда нас перебросили под Курск. Он попал под бомбежку кассетными бомбами и растерялся, не учел, что бомба в полете делает параболу, побежал не в ту сторону и был убит осколками. Мы всем отделением собрали деньги, выслали их семье Ахметзянова, написали родным письмо о нашем дорогом погибшем боевом товарище. И еще долгое время после его гибели мы переписывались, поддерживали, чем могли, его семью в тылу.
Наш ОПАБ целый год просидел на выделенном рубеже, не неся боевых потерь. Дезертиров у нас не было. Бойцы не голодали, кормили по второй фронтовой норме, правда, «наркомовской» порции водки нам не полагалось. Когда осенью 1942 года под Сталинградом сложилась критическая обстановка, из нашего УРа был сформирован сводный батальон и отправлен в Сталинград. Остальные солдаты и офицеры остались сидеть в траншеях и дотах в МЗО, подчиняясь армейским приказам и воле судьбы.
Только в апреле 1943 года нас перебросили на Курскую дугу, мы заняли позиции в семи километрах от станции Поныри и сразу приступили к минированию и разминированию нашего участка и к оборудованию оборонительных рубежей. Под Курск прибыло столько воинских частей, что мы удивлялись. Как-то я был должен получить для батальона на станции Ливны два вагона с ящиками с горючей смесью, и всю дорогу до станции, а это километров 50 от нас, я видел, что местность буквально была забита нашей танковой техникой. Это была настоящая танковая армада. За нашей спиной было оборудовано еще несколько серьезно укрепленных оборонительных линий, и я, глядя на эту силу, не мог не радоваться. Доехали до Ливен и попали под бомбежку. Вагоны со смесью загнали в тупик, но на этот раз все обошлось благополучно.
Ливны немцы бомбили каждую ночь, и в мае сорок третьего у нас там во время бомбежки, среди других, погибли командир роты Пауков и командир дивизиона 76-мм орудий, не помню уже его фамилию. За пять дней до начала Курской битвы меня перевели в другой батальон нашего УРа.
— С чем был связан перевод?
— Я был заместителем секретаря комсомольского бюро батальона, и когда в начале 1943 года в армии был упразднен институт комиссаров, то наш штатный комсорг ОПАБа Вася Кашицин пошел в замполиты роты, и я стал вместо него внештатным комсоргом, оставаясь рядовым бойцом в своем отделении и продолжая исполнять свои прямые обязанности минера. 1 июля 1943 года меня вызвал к себе парторг нашего батальона Сосюра, кстати, брат известного поэта. Замечательный человек Сосюра был для меня учителем в жизни и примером для подражания, я его очень уважал. Он сказал, что приказом по укрепрайону я с завтрашнего дня начинаю служить в должности комсорга в соседнем 406-м ОПАБе.
Я не хотел уходить из своего батальона, проговорил с парторгом половину ночи, но приказы в армии не обсуждаются. Пришел утром в 406-й ОПАБ, никого там не знаю, представился комбату, далее замполиту, который твердил: «Ты назначен к нам комсоргом, это приказ, назад не просись, не получится».
— Комсорг отдельного батальона — это офицерская должность. Как другие офицеры отнеслись к тому, что на эту должность прислали рядового бойца?
— В общем, меня нормально приняли в новом батальоне, только два офицера постоянно демонстрировали свое превосходство надо мной, рядовым солдатом, и я не знаю, что было тому причиной — мое звание или национальность. Один из них был заместителем командира батальона по строевой части, украинец по национальности, который до меня постоянно докапывался, требовал, чтобы я перед ним чуть ли не по стойке «смирно» стоял и козырял на каждом шагу. Я, конечно, спину гнуть перед ним не собирался, и наши отношения были не самыми лучшими. Через некоторое время этого зампостроя слегка царапнуло осколком в бою, с таким ранением рядовые бойцы даже в санбат не шли, но заместитель комбата сразу утек напрямую в госпиталь, подальше в тыл, и к нам больше не вернулся.
Другой офицер, командир роты 82-мм минометов Мигунов, все время требовал, чтобы я ему отдавал честь, даже при встрече в первой траншее, чего на фронте никто не делал. То я ему не то сказал, то не так сел за один стол вместе с офицерами, но я этот террор терпел спокойно, да и Мигунова вскоре тяжело ранило, он ехал верхом на коне и подорвался на мине. Все другие офицеры отнеслись ко мне благосклонно и дружелюбно.
Парторгом батальона был простой мужик из Белоруссии, бывший кузнец, член партии с 1922 года капитан Шемелев, полуслепой человек, ходивший в очках с толстыми линзами. Шемелев сразу спросил меня: «Что можешь бойцам рассказать?» — «О Суворове». — «Ну, тогда иди в первую роту». Я увидел, что в штабе лежат кипы газет, взял с собой стопку, пришел в роту и раздал солдатам. Стал рассказывать о жизни Суворова, начались расспросы о разных вещах.
На следующий день познакомился с другой ротой, и через пять дней в ОПАБе уже знали, что прибыл новый комсорг и кто он такой. Кстати, в те дни ходить по траншеям разрешалось только в ночное время. Нашел земляков. Если в 383-м батальоне из алма-атинцев был только наш начхим Султан Абишев, с которым мы нередко беседовали на казахском языке, то в новой части я повстречал одного взводного лейтенанта, который учился в моей школе на год младше меня. Еще один земляк, Петя Пугасов, служил в этом ОПАБе «при складе». Он начинал войну в конной разведке в панфиловской дивизии, но после тяжелого ранения был признан негодным к строевой службе и прибыл в ОПАБ на тыловую должность.
Первое офицерское звание — «младший лейтенант» — я получил только 30 декабря 1943 года.
— Кто командовал 406-м ОПАБом и 161-м УРом?
— Командиром ОПАБа был майор Горячев. Он был добросовестным человеком, зла никому не делал, но в должностях его не повышали, и войну Горячев так и закончил в майорском звании. По большому счету, главной фигурой в батальоне был наш начальник штаба Иван Михайлович Барановский, бывший директор средней школы в Подольске, начавший войну младшим лейтенантом и дослужившийся до майора. Это был умный и порядочный человек, и его точка зрения решала в батальоне многое, если не все.
Так как наша часть была отдельной, то начштаба имел по уставу право отдавать распоряжения «по приказу командира», и фактически Барановский на равных с Горячевым командовал ОПАБом. Барановский всегда требовал от офицеров хорошей боевой подготовки, лично учил их, как читать карту. Сама должность начштаба в пулеметно-артиллерийском батальоне очень ответственная. Ведь ОПАБ занимает участок обороны целой дивизии, и начштаба должен составить план ведения огня, продумать отсечные позиции, чтобы ни один метр территории перед позициями батальона не оказался в мертвой зоне. Всем этим лично и очень грамотно занимался Барановский.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
