Задержавшееся знакомство
Неохватная многоликость... Да, за потоками фантастики, выпускаемой тысячами издательств земного шара, не уследить, не угнаться даже самым рьяным знатокам и ценителям НФ литературы. Конечно, в этих потоках много откровенно ремесленных, а то и просто бульварных поделок - о них и жалеть не приходится. Но вдвойне обидно, когда читатели не имеют доступа к книгам больших, талантливых писателей, когда запретительские рогатки, - мол, как бы чего не вышло, -преграждают путь выстраданным мыслям, наболевшим словам тревоги и предостережения... К сожалению, так нередко случалось у нас еще в недавние годы. И, пожалуй, особенно не везло книгам, относимым к жанру антиутопии. Считалось, что такие произведения выходят из-под пера во всем разуверившихся пессимистов-скептиков и, дескать, ничему хорошему эти мрачные картины будущего научить не могут. Но так ли уж четка грань между антиутопией и "фантастикой предупреждений"? Вспомним, что сам термин - фантастика предупреждений - утвердился у нас в середине 60-х годов. Весьма активно его пропагандировали, обосновывая в своих статьях, Е. Брандис и В. Дмитревский. Что привело к рождению этого термина? Что помогло ему выжить? Восходит он, очевидно, к выражению "утопия - предостережение" из книги английского критика А. Мортона "Английская утопия", переведенной у нас еще в 1956 году. Причиной же достаточно широкого его распространения явился, по-видимому, тот негативный оттенок, который закрепился в нашей литературе и - шире - в общественном нашем сознании за термином "антиутопия". Впрочем, что-то похожее произошло в свое время и с освященным веками словом "утопия". Попытки осуществления идеального общественного устройства никак не удавались даже в малых масштабах изолированных фаланстеров - и даже ярым приверженцам Утопии сама ее идея начинала представляться несбыточной, заведомо нереальной. Словно бы скомпрометированной неудачными попытками... И эта скомпрометированность как бы наложилась и на само слово. Сошлемся на Джека Лондона: "...Магическую силу имело тогда слово "утопия". Произнести его значило перечеркнуть любое экономическое учение, любую теорию преобразования общества, как бы она ни была разумна..." Это свидетельство взято нами из романа "Железная пята" (1908), где оно приведено в виде примечания историка 27-го века к событиям первых десятилетии века 20-го. Но его - это свидетельство - вполне можно распространить и на весь 20-й век: неприязнь к "утопиям" проскальзывает еще и сегодня. В конце 60-х годов была даже - с благими, естественно, целями предпринята попытка ввести для нашей, советской утопии иной термин: "эвтопия". И тем самым с помощью древнегреческою дифтонга "эу" (придающего значение осуществления, успеха) заменить наконец обидное, по-видимому, для нас "место, которого нет" (таков буквальный перевод слова, придуманного в 1516 году Томасом Мором) на место, которого еще нет, но которое обязательно будет... Что ж, специалисты знают довольно много терминов, производных от "утопии": негативная утопия (изображает нежелательные варианты будущего), контрутопия (полемизирует с предшественниками), дистопия и какотопия (смысл в обоих случаях - "плохое место"), практопия (рисует не самый лучший из вариантов будущего, но и не самый худший: приемлемый, одним словом) и даже - ухрония ("хронос" - время, и термин этот относится к утопиям, помещаемым не в пространстве, а во времени). Правда, почти все эти обозначения малоизвестны даже среди больших любителей НФ. Не прижилась покамест и "эвтопия" - хотя и употребляется отдельными энтузиастами. А вот "фантастика предупреждений" - живет... хотя кто нынче поручится за долгую жизнь этого не менее искусственно рожденного контртермина? Ведь сегодня, пересматривая содержимое тех запасников, что в прошлом бесследно поглощали многое из написанного и у нас, и за рубежом, мы по-новому присматриваемся и к антиутопиям. Отринув прежнее, десятилетиями утверждавшееся прямолинейно-однозначное отношение к этой разновидности НФ, мы и во многих антиутопиях отчетливо видим теперь беспокойство авторов за судьбы цивилизации - то самое чувство, в котором столь решительно отказывали им совсем недавно. "Мы" Евгения Замятина (1920), "О дивный новый мир" Олдоса Хаксли (1932), "1984" Джорджа Оруэлла (1949) - все три наиболее знаменитые антиутопии XX века, запретные прежде для нас и аттестуемые не иначе как "злобные памфлеты", получают ныне вид на жительство и в наших библиотеках. Замятина напечатали "Знамя" и "Знание-сила". Хаксли опубликован в "Иностранной литературе", Оруэлла обещает вот-вот выпустить издательство "Прогресс", а в отрывках роман уже напечатал украинский журнал "Всесвiт"... Чем же поучительно для нас знакомство в этими запретными прежде плодами?
Мир романа Евгения Замятина, русского писателя, стоящего у истоков сатирической антиутопии 20 века, суров и сумрачен. Это мир "нумеров", а не личностей, досконально во всем расчисленный огромный механизм Единого Государства с идеально притертыми "винтиками". Расчислено действительно все. Не только рабочие часы - все стороны жизни "нумеров" охвачены Государством, посекундно расписаны в Часовой Скрижали. "Ночью - нумера обязаны спать; это обязанность - такая же, как работа днем. Это необходимо, чтобы работать днем. Не спать ночью - преступно..." "Издалека, сквозь туман постукивает метроном, и под эту привычно ласкающую музыку я машинально, вместе со всеми считаю до пятидесяти: пятьдесят узаконенных жевательных движений на каждый кусок..." Даже искусство подчинено в этом истинно казарменном будущем узкопрактическим целям. "Просто смешно: всякий писал - о чем ему вздумается... Теперь поэзия - уже не беспардонный соловьиный свист: поэзия - государственная служба, поэзия - полезность". И вот Институт Государственных Поэтов и Писателей создает "Ежедневные оды Благодетелю", бессмертную трагедию "Опоздавший на работу", настольную книгу "Стансов о половой гигиене"... "Красиво только разумное и полезное: машины, сапоги, формулы, пища и проч." - и, оберегая свою машинную стерильность, Единое Государство отгораживается Зеленой Стеной от мира дикого и неупорядоченного "неразумного, безобразного мира деревьев, птиц, животных". Этот рационализированный "рай" жестко оберегаем от любых, самых мелких потрясений: "для того, чтобы выкинуть вон погнувшийся болт, у нас есть искусная, тяжелая рука Благодетеля... есть опытный глаз Хранителей..." И есть, добавим, чудовищная логика подавления, свойственная любому тоталитарному режиму: "Настоящий врач начинает лечить еще здорового человека, такого, какой заболеет еще только завтра, послезавтра, через неделю. Профилактика, да!.." Герою-рассказчику, математику Д-503, выпадает невозможное, абсолютно, казалось бы, немыслимое в этом мире (где "всякий из нумеров имеет право как на сексуальный продукт - на любой нумер...") счастье истинной любви. Укрывшись в своей прозрачной стеклянной клетке, Д-503 пытается вернуть своим мыслям прежний стройный порядок. "И вот - две чашки весов! рассуждает он. - На одной - грамм, на другой - тонна, на одной - "я", на другой - "Мы", Единое Государство. Не ясно ли: допускать, что у "я" могут быть какие-то "права" по отношению к Государству, и допускать, что грамм может уравновесить тонну, - это совершенно одно и то же. Отсюда распределение: тонне - права, грамму - обязанности; и естественный путь от ничтожества к величию: забыть, что ты - грамм и почувствовать себя миллионной долей тонны..." Но тщетно - уже не выздороветь ему, "болезнь" его неизлечима. "Плохо ваше дело! - говорит герою знакомый врач. - По-видимому, у вас образовалась душа..." И в довершение всего наш математик узнает, что его возлюбленная I-330 участвует в подготовке восстания. Показательный диалог происходит между ними - диалог, в который стоит вслушаться повнимательнее: он многое открывает нам в позиции автора. "Я вскочил: - Это немыслимо! Это нелепо! Неужели тебе не ясно: то, что вы затеваете это революция? - Да, революция! Почему же это нелепо? - Нелепо - потому что революции не может быть. Потому что наша... наша революция была последней. И больше никаких революций не может быть. Это известно всякому... Насмешливый, острый треугольник бровей: - Милый мой: ты - математик. Даже - больше: ты философ - от математики. Так вот: назови мне последнее число. - То есть? Я... я не понимаю: какое - последнее? - Ну - последнее, верхнее, самое большое. - Но, I, -это же нелепо. Раз число чисел - бесконечно, какое же ты хочешь последнее? - А какую же ты хочешь последнюю революцию? Последней - нет, революции бесконечны"... Финал романа трагичен. Восстание подавлено, в чем косвенно виноват и Д-503: его дневник, откровенные записи в нем, естественно, не ускользнули от недреманного ока Хранителей. Сам Д-503 подвергнут операции, в результате которой в его мозгу нейтрализован центр, ведающий фантазией. И вот уже возвращается к нему готовность испытывать сладостное ощущение "победы всех над одним, суммы - над единицей"... Но и неудавшееся восстание-факт, заставляющий читателя крепко усомниться в казарменной долговечности Единого Государства.
