Яйца. Ее желудок скорчился, и она тоже скривилась. Предчувствие дурного, появившееся у нее прошлой ночью, вернулось, едва она успела открыть глаза, и теперь наполнило все ее нутро. Мысль о еде была противна.
– Ну, ложечку за Финея, – сказал он в ответ на ее гримасу. Он встал с кресла и подошел к дивану. Его неуклюжая походка была такой знакомой, что Элис казалось, будто это шагают ее ноги. Финей быстрым движением большого пальца смахнул с ее лба волосы и заковылял на кухню в поисках Сейси.
Элис пристрастилась к хореографии верхней части его тела, к тому, что осталось от солдатской выправки: к легкости, с которой он по-дружески обнимал Фрэнки за плечо; к непринужденному повороту его шеи, когда он слышал что-то за спиной; к плавному изгибу его локтя. Она дивилась танцу его пальцев, когда он перемешивал колоду карт или чистил кукурузный початок. Скорости, с которой он забрасывал на плечо свое охотничье ружье, – одним ловким, плавным движением. Финей-непоседа, Финей-ловкач[43].
Элис взялась за спинку дивана, подтянулась, приняв сидячее положение, и со стоном опустила руки в рукава его куртки. Много ли времени надо, чтобы стать любезной? Чтобы принимать помощь и благодарить за нее, не чувствуя, как внутри закипаешь от негодования? Она подумала о Фрэнки, который с трудом одолевал школьные задания, сталкивался с первыми дилеммами раннего подросткового возраста и пытался примириться с фактом, что его мать находится в тюрьме и не выказывает к нему ни малейшего интереса.
«Спасибо, мисс Элис, что не опускаете рук. Финей говорит, что я – недорисованная картина», – сказал он на днях, серьезно и терпеливо, хотя она стала резка с ним после того, как в пятый раз повторила одну и ту же задачку: два поезда, один с апельсинами, другой с ананасами, выехали навстречу друг другу, когда же произойдет благоуханная встреча? «Может, я тоже – недорисованная картина», – подумала тогда Элис.
Финей вернулся в комнату с подносом и поставил его на кофейный столик. Затем налил кофе в ее чашку, одну из шести тонких фарфоровых красавиц с ажурным узором, которые он раздобыл на блошином рынке. Ручку каждой он обернул куском автомобильной камеры, выполнявшей смягчающую роль. При взгляде на чашки у Элис всегда поднималось настроение – таким своеобразным было сочетание материалов. Налет изысканности с ограничениями реальности. Финей готовил ей кофе, как она любила: с щедрой щепоткой сахара и таким количеством молока, что перед тем, как протянуть ей чашку, он часто качал головой и фыркал: «Зачем там вообще кофе?» Годами они медленно, осторожно изучали повадки друг друга, двигаясь, как бывалые охотники, маскируя свою заботу. Элис знала, что Финей предпочитает сидеть правой ногой к камину. Он всегда первым делом изучал колонку «Продам» в местной газете и лишь затем переходил к другим разделам. Он уважал жертву, которую ему удавалось подстрелить, восхищенно поглаживая перья индейки или шкурку нутрии. А еще он был внимательным и непредвзятым слушателем. Элис никогда точно не знала, что он думает, пока он не начинал говорить.
– Я принимаю тебя как должное, – сказала она.
– Это точно.
Ее встревожило, что он так легко согласился.
– Но это неправильно.
– Элис, если это из‑за Натали… – Финей остановился, и Элис поняла, что он подбирает слова. – Я никуда не денусь. В смысле, мы с Фрэнки здесь, с тобой.
Мы с Фрэнки. Элис оценила это. Финей прятал их обоих за третьей стороной, пусть даже этой третьей стороной был восьмилетний мальчик.
– Ты последний воин в этом поле, Финей. Теперь ты знаешь меня дольше, чем кто-либо другой, кроме Сейси, и ты знаешь меня лучше, чем она.
– Есть еще кое-кто.
Томас. В тот миг, когда Элис увидела негатив, она почувствовала его рядом с собой, как древнее привидение, как тень, прилипшую к коже. Она не могла от него отделаться. Его сухой смех звенел у нее в голове, по спине бегали мурашки от его дыхания. Она вздрогнула и ощутила его пальцы на своих губах, услышала слова, которые он шептал в ямочку у основания ее шеи; вкус бренди возродился у нее во рту, и глаза вспыхнули от его тепла. Финей протянул ей пленки и не задал ни единого вопроса, а она, в свою очередь, не отблагодарила его ни одним комментарием. Ей показалось, или на его лице мелькнуло разочарование, которое он поспешил спрятать? Нет. Это было выражение, которого она никогда раньше не видела и которое теперь постарается забыть.
Томас остался в прошлой жизни. Она хранила воспоминания о нем и о летнем доме отдельно от всего, что случилось после, и убеждала себя – это даже к лучшему, что он так ничего и не узнал, что она так и не решилась разыскать его и все ему рассказать. Она не знала, как сложилась его судьба. Финей бросил ей спасательный канат и вытащил ее из пучины горя; Финей осторожно, шаг за шагом вывел ее в новую жизнь; Финей заставил ее почувствовать, что ее усилия, какими бы жалкими они ей ни казались, имеют ценность. И теперь Финей сидел напротив, глядя в ковер. Его плечи вздымались и опускались так тихо, что Элис поняла: он почти боится дышать, ожидая, что она скажет.
– Я не знаю его, Финей. Уже нет. Не знаю с тех пор, как мы переехали сюда.
– Это меня не касается.
Он сказал это слишком быстро, слишком просто, и, если он хотел сделать ей этим больно, у него получилось. Элис катала чашку в ладонях, позволяя теплу медленно растапливать их, чтобы можно было хоть немного согнуть пальцы. «Не могу, – думала она. – Не хочу возвращаться и вспоминать все это, даже ради тебя». Финей шевельнулся в кресле, и, как если бы он исчез, Элис вдруг увидела, каково будет без него. Она поняла, что потерять его будет тяжелее, чем было потерять Натали и родителей вместе взятых. Паника, охватившая Элис, была невыносимой. Ей захотелось сказать Финею, что его это касается больше, чем кого бы то ни было.
– Я еще не сказала тебе спасибо.
– Всегда рад налить тебе чашечку кофе, Элис.
Он не был настроен облегчать ей задачу. Ладно. Посмотрим, кто кого.
– Я имела в виду за то, что ты остался со мной на ночь.
Финей пожал плечами:
– Узнать о доме и о Натали, пересмотреть ее вещи… Мне показалось, что для одного раза этого многовато. И я решил, что лучше не оставлять тебя одну, – он поводил ладонями по коленям. Элис знала, что он делает так, когда взвешивает варианты. – Прошло не так много времени с тех пор, как ее не стало, Элис. Не знаю, может быть, все это еще не улеглось в твоем сознании. Но я боюсь того, что может случиться, когда это произойдет.
Нежность, которой Элис преисполнилась к нему всего пару минут назад, вытеснил гнев.
– Хочешь сказать, я недостаточно печально выгляжу? Тебе станет легче, если я облачусь в черное? Неужели так отвратительно, что я не валяюсь по полу и не рву на себе одежду? Что мне не нужны успокоительные? Так обо мне болтают здешние, верно?
Вены на его шее вздулись, и он стиснул зубы, явно досадуя на нее. Он встал и принялся метаться по гостиной:
– Не знаю, за какую часть вопроса мне больше хочется тебя задушить. За тот факт, что, когда ты не справляешься со своими чувствами, тебе легче выплеснуть их на кого-то другого – в данном случае на весь город – или за то, что ты целых тридцать пять лет строишь из себя чужую, живя на собственном маленьком острове. Мы тоже не лыком шиты, Элис. Возможно, здешние, как ты деликатно выразилась, не отвечают твоим высоким стандартам утонченности, но уверен, они понимают, что каждый человек переживает горе по-своему. Если бы ты перестала волноваться о том, что думают другие, и попробовала сблизиться с кем-то, ты бы удивилась. Люди понимают. Ты не одна в этом мире, у кого сложилось не так, как мечталось.
– Так вот что ты думаешь? Что мне себя жалко? Ты же знаешь, что это не так, – они никогда по-настоящему не злились друг на друга, и теперь это чувство было настолько явственным, что Элис видела, как оно вспыхивает между ними раскаленной докрасна огненной стеной. Она задрала подбородок. – У меня есть близкие люди. У меня есть Сейси. У меня есть Фрэнки, – она выглянула из окна на унылый двор. Мир снаружи закоченел и замер, даже птицы недвижимо сидели на ветках, будто вырезанные изо льда. Что бы я без тебя делала, Финей? – У меня есть ты.
