Помимо этого, важно понять, как связана идеологическая идентификация россиян с социально-демографическими характеристиками (табл. 18).
Таблица 18
Социально-демографические характеристики респондентов, которые определились со своей идентичностью / присоединились к другим близким лозунгам, 2014 г.
в % от числа определившихся с выбором
(Русские) националисты — отличаются полярностью характеристик: среди них как образованные, так и необразованные; самые обеспеченные, жители Москвы и больших городов (среди националистов вообще больше, чем в других течениях, сравнительно обеспеченных респондентов – предпринимателей, чиновников и менеджеров) наряду с малообеспеченными рабочими и безработными; самые молодые и здесь же сорокалетние. Однако твердые убеждения, готовность «действовать», открыто присоединиться к митингующей колонне с националистическими лозунгами характерны лишь для определенной группы – это прежде всего жители Москвы, молодежь, рабочие, служащие и безработные; заметно больше здесь и обеспеченных респондентов.
«Путинисты» – преимущественно женщины (их почти в полтора раза больше, чем мужчин), бедные, пожилые, чуть более образованные, скорее даже со средним специальным образованием, с умеренным достатком, жители больших городов. Однако готовы выйти на демонстрацию в поддержку Путина главным образом жители больших городов, особенно – силовики. В принципе в этой категории опрошенных заметно резкое снижение готовности к каким-то действиям, включая даже выражение солидарности с властью, все социальные экспликации смазаны.
Либералы – самые успешные и адаптированные к изменениям респонденты, относительно молодые (но не самые молодые), обеспеченные, успешные предприниматели, руководители, чаще москвичи.
Левые, или просоветские «коммунисты», представлены преимущественно людьми старших возрастов (63 % из них старше 55 лет и еще четверть – 40–50-летние люди), малообеспеченные, пенсионеры.
Отказ от выраженных идеологических или политических позиций, а также аморфность взглядов связаны с глубокой фрустрацией, вызванной институциональными изменениями в постсоветское время, разочарованием в результатах реформ, проводившихся после краха СССР. Это можно интерпретировать как следствие неадекватных и завышенных ожиданий от смены политической системы.
В том, что господство коммунистического режима принесло нашей стране и народу «больше хорошего, чем плохого», уверены 43 %, «больше плохого» – только 15 %. Остальные же дают невразумительные ответы (либо затрудняются ответить однозначно, либо не знают, что сказать и т. п.). Примерно столько же россиян положительно оценивают последствия для нашей страны Октябрьской революции 1917 г.: в октябре 1998 г. их доля составляла 46 % (негативные мнения выражали 35 % опрошенных, затруднились с ответом 20 %); в марте 2014 г. – 48 % (против 28 % и 24 % соответственно). В отношении к фигуре Сталина (что также можно принять в качестве индикатора восприятия и оценки прошлого и, соответственно, в качестве показателя легитимности авторитарного режима, апеллирующего к «вождю народов» как символу советской системы) преобладают преимущественно позитивные оценки (восхищение, симпатия, уважение и т. д.): за 2006–2014 гг. такие оценки выросли с 36 % до 40 %, в то время как негативные оценки (неприязнь, раздражение, страх, отвращение, ненависть) – уменьшились соответственно с 38 % до 19 %. Правда, при этом увеличилась также и доля индифферентных оценок – с 19 % до 30 %[475]. Такое снижение негативных оценок советского прошлого обусловлено не только путинской пропагандой; это свидетельствует о моральной несостоятельности российского общества, не способного рационализировать свое прошлое, в том числе дать этическую оценку как преступлениям государства против своих граждан, так и гражданам, поддерживающим или совершающим эти преступления. Именно данное обстоятельство – дефицит моральной ясности или собственно аморализм общества – определяет стерильность идеологии и отсутствие других механизмов консолидации, кроме негативной, чаще всего и эксплуатируемой властями для обеспечения сохранения системы господства.
Само по себе общее движение изменений в стране – Перестройка, инициированная еще Горбачевым, гайдаровские реформы – рассматривается сегодня преимущественно негативно (см. табл. 19 и 20).
Таблица 19
Как вы думаете, объявленная в 1985 г. политика «перестройки» принесла в целом России больше пользы – или больше вреда? март 2014 г.
N=1600; в % от числа опрошенных
В отношении Перестройки чем старше респонденты, тем более категоричными оказываются негативные ответы: у молодых соотношение +/– составляет 0,65, у пожилых – 0,24. У образованных данное значение составляет 0,5, у людей с неполным средним образованием – 0,3. Более толерантны в этом плане москвичи (0,81); хуже всех оценивают итоги Перестройки «индустриальная Россия» и село (0,3). В социально-профессиональном отношении единственные группы, которые оценивают перемены преимущественно позитивно, – это предприниматели (1,47); к ним приближаются менеджеры и студенты, но все равно у них баланс остается отрицательным. Хуже всех относятся к историческим изменениям последних двадцати лет безработные (0,15), пенсионеры и силовики (0,3).
Столь же негативно, если не еще хуже, оцениваются общественным мнением в России результаты гайдаровских реформ, а также сам переход к рыночной экономике и связанные с ним издержки (см. табл. 20). Даже делая поправку на критику и демагогию коммунистов в 1990-е гг. и путинскую пропаганду в 2000-х, агитаторы которой постарались полностью дискредитировать своих предшественников для утверждения легитимности Путина, все равно остается несомненным тот факт, что опыт трансформации тоталитарной политической и планово-директивной распределительной в экономике системы носит крайне травматический характер.
Таблица 20
С какими из следующих мнений по поводу реформ, начатых в 1992 г. Правительством Е. Гайдара, вы бы скорее согласились?
N=1600, в % от числа опрошенных
Положительное отношение к тем реформам демонстрируют лишь обеспеченные молодые люди, в первую очередь – москвичи; признают ее болезненный, но необходимый характер – опять-таки москвичи, образованные, обеспеченные респонденты[476]. С другой стороны, негативные последствия чаще подчеркивают пожилые респонденты, жители больших (индустриальных) городов и села, малообразованные и бедные люди; в социально-профессиональном плане здесь своим критицизмом и негативизмом выделяются бюрократия (руководители, специалисты, служащие) и бизнес (в целом вышедший из той же среды советских директоров и сохранивший свою генетическую связь с советским чиновничеством).
Собственно либералов, то есть людей, ясно понимающих смысл свободы и институциональных реформ, проведенных правительством Гайдара (при всей их противоречивости и неполноте, незавершенности), в России насчитывается, как упоминалось, 5–7 %. Это ядро прозападно настроенных интеллектуалов и демократов окружено еще примерно 20 % населения, ориентирующимися на них время от времени, в целом разделяющих их мнения и оценки ситуации.
Таким образом, мы имеем дело не с новыми взглядами и убеждениями (которых не возникло с тех пор), а с эрозией прежних; мы сталкиваемся – в ослабленном виде – с инерцией массовых установок, поляризованных мнений и ориентаций, значимых в середине 1990-х гг., но сегодня утрачивающих прежнюю четкую структуру. Политически акцентированные представления в основной своей массе либо носят ретроориентированный характер (левые или, точнее – просоветские популисты, которые на самом деле обращены в прошлое, увлечены риторикой уравнительной справедливости, а также националисты, подчеркивающие величие прошлых достижений страны – царской империи, сталинской или послесталинской супердержавы, колониальной экспансии), либо ориентированы на настоящее положение вещей, то есть на идентификацию с действующим авторитарным режимом Путина, воплощающего все то, что эти люди хотели бы иметь сегодня.
Это означает, что у российского общества нет идеи или образа будущего. Более того, действуют внутренние механизмы, подавляющие подобные стремления и движения. Впрочем, эти внутренние механизмы не были бы столь разрушительными, если бы власть не занималась целенаправленной стерилизацией публичного поля, если бы его не «выпалывали» от неудобного истеблишмента политических деятелей и средств информации. В этом случае появилась бы, по крайней мере, возможность публичной артикуляции проблем и массовых интересов, завязались бы общественные дискуссии о способах их представления, то есть появились бы механизмы политического целеполагания, включая и предлагаемые решения подобных задач разными партиями и общественными движениями, организациями гражданского общества. Стерилизация публичного поля ведет к стагнации в общественной жизни и массовому равнодушию к политике.
