Читаем без скачивания Ночные рассказы - Питер Хёг

— Это неизвестно, — ответил мальчик. — И даже неудобно задавать такой вопрос.

Дождь тем временем усилился, из непрерывного бормотания он превратился в торжествующий водопад, и, чувствуя непреодолимое притяжение буйствующей стихии, все трое подошли к окну. Им открылось чер-нильно-синее небо, все в длинных сплошных рядах молний, и из этих сполохов рушился дождь, большие тяжёлые капли ударяли по крыше усадьбы, отскакивали от неё, встречаясь с новыми каплями, разбивавшими их в водяную пыль, и раскинувшийся под ними город в конце концов окутал белый влажный туман.

Кристофер и Соня всё ещё держали друг друга за руки, и оба они одновременно сквозь непогоду увидели будущее. На мгновение светящиеся клочья тумана собрались, и над городом поднялась фигура высотой от земли до небес, и они узнали Смерть — высокий, прямой, светящийся скелет, на котором сверху торжествующе хохотал череп, а по крышам города мокрые пальцы ног отстукивали дикую барабанную дождевую дробь. Только миг длилось на небе видение, и сразу исчезло, и в страхе они посмотрели на стоящего рядом с ними мальчика, чтобы получить объяснение или хотя бы подтверждение, но его белое напряжённое лицо ничего не выражало.

— Сегодня ночью я уезжаю, — сказал мальчик. — Я нашёл в стене ворота, которые можно открыть. Я решил, что могу разрешить вам поехать вместе со мной.

— И там мы все умрём, как они говорят? — спросила Соня, и вопрос этот она задала без малейшего страха, как будто речь шла о чём-то не более серьёзном, чем завтрашняя погода.

— Это неизвестно, — сказал мальчик. — Что толку спрашивать.

— Но смерть, — добавил он после минутной паузы, — от неё всё равно не уйдёшь. — И задумчиво продолжал: — Там, где мне дольше всего пришлось жить, люди проживают всего лишь… всего лишь, — он запнулся, перед тем как произносить цифры, — может быть, вполовину меньше, чем здесь, — закончил он предложение. — Но какой смысл жить до ста пятидесяти, чтобы тебе сделали всё искусственное, как это нам обещают, если ты не живёшь по-настоящему?

— А на что мы будем жить? — спросил Кристофер, и это было его первое возражение.

В свете лампы мальчик открыл свой футляр для скрипки, и на синем бархате всё засверкало, так что стало больно глазам.

— Собирая крошки со стола богачей, — ответил он. — Сегодня женщины Вадена пришли при полном параде, чтобы посмотреть, как месье Андрес унесёт их bijoux[47] и драгоценности.

Кристофер посмотрел из окна на главный флигель дома. Большие люстры были погашены, но по погруженным во тьму залам блуждал, мерцая, одинокий огонёк. Это был, как он знал, его отец, Николай Хольмер, охранявший во время грозы свои сокровища и единственного человека на свете, которого он любил, — своего сына Кристофера, который, как он думал, спит в своей постели.

— Но как, — спросил Кристофер, и это было его второе возражение, — забыть всё то, от чего уезжаешь?

— Тот, кто живёт на самом деле, — сказал мальчик холодно, — can never forget.[48] Я лично, — добавил он с гордостью, — помню каждый нагоняй, который получил в своей жизни. Жить надо так, чтобы не понадобилось ныть из-за того, что помнишь.

— А это необходимо, — спросил Кристофер, — необходимо уезжать? — И это было его последнее сомнение.

— Это, — ответил мальчик, — неизвестно. И спрашивать без толку.

Потом он достал из футляра деревянную флейту, знаменитую флейту великого клоуна месье Андреса.

— Я пообещал поиграть под окнами, где живёт ещё несколько молодых людей, который хотят отправиться с нами.

Он ещё раз оглядел Соню и Кристофера.

— Дамы и господа, — произнёс он мечтательно, — посмотрите, какое представление мы дали вам сегодня вечером, я и мои дети. Две истории они рассказали, и они — don't deny it[49] — нас растрогали. И посмотрите, как он держится, прямо, как солдат, и как она прелестна, словно куколка. А когда они были детьми, он как раз играл в солдатиков, а она играла с раскрашенными куклами. Теперь, дамы и господа, всё прямо наоборот! Благодарю вас за сегодняшний вечер.

Он закрыл футляр, подхватил его, накинул на плечи свой плащ и стал спускаться вниз по лестнице. Кристофер и Соня в молчании последовали за ним, и Кристофер вспомнил, как каждый из них сегодня вечером поднимался по этой лестнице. Он сам, словно поднимаясь на эшафот, месье Андрес, словно всходя на трон. Для Сони он не нашёл подходящего сравнения, вспомнил только её босые ноги на берегу моря.

Когда они вышли из ворот усадьбы, дождь стал стихать, и город засверкал под луной. Тут Кристофер понял, что на главный вопрос они так и не получили ответа. Сделав несколько больших решительных шагов, он догнал карлика.

А зачем, — спросил он освещённую луной спину, — мы тебе нужны?

Нам нехорошо путешествовать в одиночку, — ответила ему спина, и непонятно было, то ли это «мы» является множественным числом королевского достоинства, самоуверенным множественным числом властелина мира, или попыткой прожжённого дельца сделать вид, что его предприятие гораздо крупнее, чем оно выглядит.

В ту ночь под несколькими окнами в городе Вадене звучала мелодия, а позднее в стене открылись ворота. Через них выехала повозка. На ней не было ни одного огонька, и поэтому она почти сразу исчезла в ночи. Это великий клоун месье Андрес вывозил детей из города Вадена.

История одного брака

Вечером 19 марта 1929 года молодой писатель Ясон Тофт в приподнятом настроении шёл через центр Копенгагена.

Только что кончился дождь, который отмыл город до блеска. Вечернее небо над домами было прозрачным, словно стеклянный потолок, и в сочетании с блестящими крышами рождало у Ясона иллюзию, что он находится внутри призмы, и, поскольку он был очень счастлив, ему казалось, что сегодня вечером в этой призме сфокусировалась вся энергия Вселенной.

Он никого не встретил на своём пути, но с далёких площадей до него доносились звуки музыки и весёлые голоса, как будто заверявшие его, что жизнь — это праздник, а мимо него проплывали здания и фонари, как будто подтверждавшие, что мир предметов будет существовать вечно. Немного досаждали лишь те места под ногами, где после дождя оставались лужи — отражающиеся в них фонари превращались в столбы света, падавшие в бесконечное подземное небо, отчего у Ясона начинала кружиться голова. Он мог бы пройти по этой водяной глади, доказав, что она не бездонна, но мысль, что при этом могут испортиться его итальянские туфли ручной работы, останавливала его, ведь он всегда очень заботился о своём внешнем виде.

Свет, преломлявшийся в его душе сегодня вечером и заставлявший светиться его лицо, был двойного свойства. Это был одновременно свет влюблённости и страстное желание узнать правду. Это была мысль о любимой им женщине и уверенность, что там, куда он сейчас направляется, его ждёт разрешение загадки.

Ясону Тофту было всего лишь двадцать пять лет, но он уже был очень знаменитым писателем. Правда, написал он пока что только одну книгу, но этого оказалось вполне достаточно. Это был роман о молодом человеке, чья юность проходила в Копенгагене, и если роман этот прочитали во всей Европе, то в первую очередь потому, что действительность в нём была изображена гораздо точнее, чем в любом другом произведении мировой литературы. Точное воспроизведение жизни — вот что занимало Ясона. Если великие европейские реалисты, когда-то бывшие для него примером для подражания, воспроизводили мир как фотографию, то для него, как он поведал общественности, образцом является скульптура. У него был честолюбивый замысел — создать языковое произведение искусства, к которому постоянно будут обращаться будущие поколения, воспринимая современную жизнь такой, какова она на самом деле. На вопрос одного журналиста о соотношении его книги с действительностью Ясон ответил: «В любом зеркале есть дефекты преломления. Надеюсь, это не касается моих произведений. Любое зеркало даёт изображение, в котором правая и левая стороны меняются местами. Для меня это было бы литературной неточностью».

Лишь в изображении любви он в своём романе был сдержан, и объяснялось это тем, что в то время он был с ней знаком только внешне и по книгам. И тем не менее он попытался изобразить её, поскольку вряд ли возможно создать абсолютно точную картину жизни, если в ней отсутствует любовь, но он всегда был суровым судьёй самому себе и понял, что ему это не удаётся, что чего-то не хватает — как на бумаге, так и в его собственной жизни. Тогда он пообещал самому себе, что в следующей его книге речь пойдёт о любви и что он не напишет её прежде, чем узнает, о чём пишет. До того времени он подождёт, и это было серьёзное решение, потому что Ясон не любил ничего откладывать, а самым тяжёлым ожиданием, как ему казалось, должно быть время между книгами.