- А если мы откопаем и съедим яйцо бога? - спросил он. - Нас ведь убьют.
- Вас не тронут, даже если вы уничтожите все яйца в пустыне Арибииволи.
- Но почему?
- Потому что я не хотел вашей смерти.
- Значит, ты самый высший бог.
- Среди нас нет высших и низших.
- Тогда я обязательно откопаю и съем яйцо, - сказал млеч, - убей меня сейчас или я сделаю это.
- Я подумаю над твоими словами.
- Вы обречены, - сказал голый млеч. - Что толку в вашем всемогуществе, если вы не можете приказать отступнику? Если бы я был богом, я бы запер тебя в пещере и завалил камнями, а всех млечей бы убил. Я бы поотрывал им головы собственными руками.
Млеч зарычал и оскалил желтые клыки. Его губы были очень подвижны.
- Ты сказал, что тебя могут казнить. Но если ты всесилен, то разве тебя убьешь? Разве может бог умереть насильственной смертью?
- Бог гибнет только на поединке, - ответил Арес. - И это его свободный выбор.
* * *
Когда бог пьет, озеро мелеет. Когда бог идет редколесьем, он ломает деревья грудью. Когда бог делает шаг, земля вздрагивает и разносит звук далеко вокруг и окрестности тихнут, прислушиваясь, и даже листки осин замирают, пугаясь.
Млеч испугался, услышав шаги бога.
Чужой бог показался среди дальних скал. И вдруг, мигнув в воздухе, возник рядом. Он был красив, но красив иначе: как смерч, как пропасть, как удар молнии, как затмение или как поток лавы. Боги пошли друг на друга и земля застонала, и их смертельная схватка была прекрасна, как танец. Оба противника имели громадные задние ноги, обвитые жилами, полные перекатывающихся мышц, и маленькие передние лапки, которыми не возьмешь ничего, даже дубину.
А все потому, что вы все думаете и думаете, а ничего не делаете руками, - злобно подумал голый млеч. - Если бы у тебя были руки, ты бы выковал ими меч и не пришлось бы сражаться голой пастью.
И в этот момент он вжался в землю от ужаса, увидев открытую пасть, сверкнувшую над его головой. Но ни во взглядах, ни в движениях противников не было ярости, - так, будто они играли этот поединок.
Он смотрел на битву богов большими круглыми глазами и все происходящее отпечатывалось в его крупном и неповоротливом мозге - чтобы быть переданым сыну, правнуку сына, праправнуку двадцатого правнука и даже тем голым млечам, которые, спустя один галактический год раскопают кости богов, составят из них скелеты и выстявят их в своих маленьких музеях, и, взглянув на скелеты снизу, ощутят частицу того ужаса, который испытывает сейчас дрожащий предок их предков. Они посмотрят на скелеты богов такими же большими глазами, но, ослепленные самомнением, не признают в них высших существ.
Битва закончилась. Голый млеч подкрался на четвереньках к вздрагивающией и стонущей горе плоти и погрузил голову в кровавый ручей, едва не захлебнувшись. Кровь бога была вкусна - что и определило дальнейшую историю.
Напившись, он встал и пошел искать свою самку. Липкой ладонью он прихлопнул роскошную бабочку Пиритипитуа, севшую ему на плечо.
БАБОЧКА И МЫШЬ
Смотрите, вот он идет по коридору клиники: его лицо совсем непохоже на лица остальных хирургов - у хирургов ведь физиономии волевые и безжалостные, я бы сказал, даже с медицинским задором в глазах, - вот мол, мил человек, поговорил и хватит, а теперь я тебя разрежу, все равно разрежу, поди-ка сюда! Их взгляды остры как ланцет, их губы тонки и сжаты как хирургический зажим. Но лицо доктора Кунца, напротив, было таким мягким и печальным, что казалось, он вот-вот расплачется. Печальным, но не скорбным - казалось, он переполнен сочувствием ко всем бедам и горестям, запертым в палатах клиники, и его сердце просто разрывается от желания помочь. На самом деле в лице доктора Кунца имелся легкий анатомический деффект: его глаза не располагались вдоль одной оси, как у большинства людей, а были чуть повернуты внутренними уголками вверх. Если он устремлял свой взгляд на пациента, тот сразу проникался доверием к доктору и начинал жаловаться на свои неисчислимые болячки; доктор, слушая, все шире раскрывал глаза и от этого становился ещё печальнее - так, что даже хотелось его пожалеть. Но, стоило доктору Кунцу заговорить, как маска грусти сразу слетала с его лица - и вы видели перед собой нормального оптимиста средних лет, среднего роста, средних способностей и довольно среднего кругозора. Впрочем, оперировал он хорошо, а это главное.
Жил доктор Кунц в неплохом, по нашим временам, частном домике на окраине города. Дом был прочен, приземист и по-мужицки широк в кости. В домике был один большой этаж, слегка вросший в землю, ещё один этажик, недоразвитый, и сверху этого аппендикс, который этажом уж никак не назовешь.
К дому вела дорога, со старыми кленами по сторонам. Хотя дни стояли теплые, под деревьями уже выросли целые сугробы из кленовых листьев. Те же листья, но укатанные колесами машин, плоско прилипали к асфальту, вообще не имели толщины и смотрелись как рисунок или инкрустация на мокром искусственном камне. Каждый лист был красив и значим, как слово, а подвижные блики солнца расставляли в одной громадной фразе ослепительные знаки пунктуации. От этой стереоскопической, почти четырехмерной желтизны веяло спокойствием и фундаментальной тишиной жизни - мелкие шуршания листьев тишины не нарушали - они несли тишину на себе, и казалось, будто полчище карликов осторожно уносит спящего гиганта. Так уходила осень, разбрасывая напоследок последние ясные дни.
Сейчас доктор Кунц сидел в своем кабинете у открытого окна и смотрел, как тихий вечер катит медленное колесо грусти - и планы доктора хрусть-хрусть! - один за другим попадали под это колесо. Хрусть! - и от такого бодрого плана остается лишь мокрое место. Обдумать схему послезавтрашней операции, перевести аннотацию, позвонить N, и прочее, и прочее - но доктор Кунц не делал ничего. Он лишь сидел у окна, ощущая себя романтиком и ловил в своей душе возвышенные мысли; пойманные мысли трепыхались, похожие на русалок, и влекли куда-то в дальнюю розовость.
Впрочем, позвонить все же надо было. Надо обязательно, чтобы замять скандал, назревший как большой фурункул. Дело в том, что теоретически, местная медицина бесплатна, но - не смешите меня - за каждую операцию, конечно же, назначен тариф. И каждый пациент, даже самый бедный, ухитряется деньги найти. Гонорар хирурга зависит от сложности операции. И все правильно. Ведь не бедствуют же хирурги в цивилизованном мире. Конечно, нельзя требовать от человека слишком высокую цену. Вот как получилось на прошлой неделе: Надеждина слишком много запросила за операцию аппендиктомии. Обыкновеннейший аппендицит, ни малейшей угрозы прободнения или ещё каких-либо сложностей. Обратились вовремя, на рентгене порядок, бери и режь - не аппендицит, а конфетка. Родители мальчика согласились дать сто двадцать долларов, но лишь с тем условием, что принесут деньги Надеждиной прямо домой. Такие условия всегда подозрительны, но Надеждина была ослеплена суммой. Ей вручили деньги в конверте и попросили пересчитать. Потом появился человек с видеокамерой и продемонстрировал запись. Надеждина стала плакать - у неё маленький сын. Родители больного отобрали деньги и потребовали ещё полторы тысячи, как моральную компенсацию. Таких денег у Надеждиной не было. На следующий день в клинику явился мужчина в штатском и беседовал с директором.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
