пустым голосом отвечаю я.
— Мы можем поспать?
— Да.
— Отлично.
Свет гаснет, и Мирон обнимает меня:
— Это все из-за твоего интересного положения.
— Я не беременна, — сипло и хрипло отвечаю я.
— Я понимаю твой скептицизм, но Рамона никогда не ошибается, — горячо шепчет в шею.
— Может, это Анжела все-таки залетела?
— Да оставь ты эту уже суку в покое.
— Что, уже сердце не разбито? Любовь прошла, завяли помидоры?
— Может и не было этой любви, Софушка?
— А чего ты у меня спрашиваешь?
— Если бы ты вздумала вчера сходить к Васечке на стендап и потом за кулисами ему отдалась за его тупые и плоские шутки, — шипит Мирон в затылок, — то я бы этому Васечке член отрезал и ему же скормил. Мне бы было не до Моцарта.
— При чем здесь Моцарт? — чешу кончик носа.
— Моцарт и утка с утятами из одной песни.
Пытаясь понять, какой смысл Мирон вкладывает в Моцарта, я проваливаюсь в черный и молчаливый сон, из которого меня вырывает паника, что я опаздываю на работу, но увидев перед глазами высокий потолок с лепниной и хрустальной люстрой вспоминаю безумную ночь и натягиваю до подбородка одеяло.
— Одевайся и поехали, — Мирон стоит у окна в костюме, глядя на меня с привычным высокомерием.
Спальня залита солнцем, которое слепит и лужами расплескалось на одеяле и ковре.
— Куда?
— В загс, а потом в офис.
Сажусь. Ее успела проснуться, а уже устала. На безымянном пальце правой руки искрит камушек в изысканной, но сдержанной оправе либо из белого золота, либо из платины. Я же ничего не понимаю в брюликах и драгоценных металлах.
— Кольцо? — в изумлении оглядываюсь на Мирона.
— Ты же под утро знатную истерику из-за него закатила, — прячет руки в карманы.
— Я… — накрываю лоб ладонью и вздыхаю, — это… у меня слов нет…
А потом перевожу безнадежный взгляд на строгое и стильное платье нежно-бежевого цвета. Висит на плечиках, что закреплены за крючок на дверцу шкафа, а под ними телесные туфли на высокой шпильке. Затем глаза цепляются за кружевное белье на прикроватной тумбе.
— Пятнадцать минут, — Мирон приглаживает волосы у зеркала и выходит из спальни.
Загс еще ничего не значит. За месяц, пока будут хранить и рассматривать заявления, может произойти многое. Учитывая, что мы за несколько дней пришли к моим признаниям в любви и обручальному кольцу, то за тридцать Мирон переиграет ситуацию несколько раз.
Пока торопливо привожу себя в порядок, натягиваю кружева и любуюсь туфлями, раздумываю над тем, почему я так отчаянно выступаю против решения Мирона взять меня замуж. Его мать права, любая бы вцепилась в шанс создать с ним семью даже без любви, а я с чувствами хочу сбежать.
Я не достойна. И не в плане социального статуса. Я не имею права вступить в брак с тем, кого люблю, потому что я продажная шлюха. Разве получится крепкая семья с той, которая позарилась на высокую зарплату и на второй день раздвинула ноги на дубовом столе? А заслуживает ли такая девица уважения и любви? И разрешено ли ей самой любить, испытывать светлые чувства и мечтать? Твердое нет.
Вот в чем причина моих истерик. Я не верю в будущее между мной и Мироном, и даже его признания, если бы они прозвучали, не убедили меня.
— Так, — раздается строгий голос за спиной и ловкие пальцы застегивают молнию платья, — чего зависли?
Разворачиваюсь к Мирону лицом и сумбурно вываливаю на него все то, до чего я только что додумалась. Он приподнимает бровь, когда я замолкаю и перевожу дыхание.
— Я и половины не понял.
И смотрит на меня, как на маленькую девочку, которая поделилась неразумным и неразборчивым лепетом о божьих коровках на одуванчике.
— Да я же все объяснила!
Задумчиво жует губы и вздыхает.
— Сейчас у меня складывается ощущение, что ты собралась в монастырь уйти.
— О! — округляю я глаза.
— Топай, Софушка, — мягко подталкивает к двери. — Из монастыря тебя выгонят, ты же всех монахинь там изведешь своими умозаключениями.
Я пытаюсь образумить Мирона еще раз на крыльце, а он меня не слушает. На террасе с чашкой чая и книгой в руках отдыхает Инга, и она тоже ухом не ведет на мои просьбы вмешаться.
— Тяжело вам будет, — перелистывает страницу.
— Я с ней справлюсь, — Мирон толкает меня к машине.
— А она с тобой? — меланхолично спрашивает Инга.
— А выбора у нее нет.
— Ммм, — тянет она. — Софья.
Я испуганно оглядываюсь, и Инга поднимает на меня глаза:
— Мы с тобой подружимся. Так Рамона сказала.
— А про Анжелу она также говорила? — из меня истеричной птицей вылетает ревность.
— А на Анжелу я не раскидывала карты, — Инга возвращается к чтению, — и так было ясно, что там все плохо.
— Кому-то придется оправдать заверения Рамоны, — Мирон с легким смехом распахивает передо мной дверцу.
— Вы в курсе, что мы едем в загс? —
