— Вероятно, вы изволите говорить о генерале Бонапарте.
— Конечно, о нем. Этот великий человек своей мощной рукой заставил якобинцев и монтаньяров скрыться во мраке и навеки сковал гидру революции… Так и до диких прерий донеслась слава нашего героя, и вы тоже слышали о нем?
— Разумеется.
— И прекрасно. Этот великий человек, такой же глубокий политик, как и искусный полководец, последовал, только с легким изменением, предначертаниям национального гнусной памяти конвента по отношению к испанским колониям.
— Вы очень жестоки к побежденному неприятелю, который, однако, как вы сами должны согласиться, если и делал ошибки и даже преступления, однако совершал и великие дела, а главное, подал сигнал к великому общественному возрождению.
— Я не стану спорить с вами на эту тему, мое убеждение непоколебимо.
— Очень хорошо; вернемся к генералу Бонапарту. Соблаговолите же объяснить мне его новые планы относительно испанских владений в Америке.
— Эти планы не новость, но несколько изменены.
— А в чем состоят эти изменения?
— Они относятся к двум главным пунктам: во-первых, к сердечному союзу с президентом Соединенных Штатов, который искренно разделяет мысли французского правительства, понимая все значение их в близком будущем, и во-вторых, относительно широкой власти, даваемой в руки надежных и многочисленных агентов, уполномоченных правительством, но пока не явных, по причине франко-испанского союза; наконец, значительные фонды, предлагаемые в распоряжение этих агентов, для того, чтобы они сами могли опрокинуть Китайскую стену, которой испанское правительство обнесло границы своих владений, так что никто не может переступить через них, не лишившись при этом жизни.
— Как вам известно, я много раз переступал их и, как видите, все еще жив и здоров.
— Вот по этой-то причине я и желаю сойтись с вами.
— Ха-ха-ха! — расхохотался Том Митчелл. — Следовательно, несмотря на ваши отрицания, вы, однако, открыли мое инкогнито, как и я ваше?
— Да, признаюсь. Я давно уже знал, что вы человек с головой и сердцем; кроме того, мне известно, что по причине ваших многочисленных связей никто лучше вас не сумеет помочь нам, чтобы поднять революцию в колониях; вот почему я нарочно приехал сюда для свидания с вами. Впрочем, по всему я заключаю, что вы француз.
— Вы ошибаетесь, я не принадлежу ни к какой национальности, все мне враждебны либо безразличны.
— Но что же вы за человек?
— Только разбойник и больше ничего, — ответил капитан сухо.
— Да будет по-вашему! Слушайте же: именно такого человека я и ищу. Для выполнения моих планов или моих соображений мне нужен человек, который бы не был связан никакими узами, никакими общественными условиями — словом, мне нужен разбойник. Хотите ли вы быть этим человеком?
— Прежде я должен знать, какого рода ваши предложения, а там я подумаю и скажу, удобно ли мне принять их.
— Хорошо. Если вы согласитесь, то мы оставим в стороне дипломатию и будем вести открытую игру.
Разбойник съежился, словно настороженный тигр, и ответил многозначительной улыбкой:
— Я только что хотел предложить вам то же самое.
— Очень хорошо. Это доказывает только, что мы с вами отлично понимаем друг друга, чему я в свою очередь очень рад.
Капитан поклонился, но ничего не ответил.
— Испанские колонии, — продолжал посетитель, — уже испытали, сами того не подозревая, влияние революционных идей, которые за несколько лет несколько раз были посеяны на их границах. Несколько самоотверженных и предприимчивых людей, в числе которых я считаю и вас, не устрашились проникнуть в города и деревни Мексики и завязать тесные отношения с некоторыми усердными патриотами этой страны, к сожалению так плохо подготовленной для революции возрождения, дух которой мы стараемся разбудить в них. В числе этих патриотов есть один человек, который имеет громадное влияние на окружающие его индейские племена. Вы знаете этого человека, потому что я несколько раз давал вам поручения к нему, которые и были вами выполнены на славу.
— Вот как! Речь идет об аббате в Долоресе, Идальго.
— Да, о нем. Это единственный человек, на которого мы можем положиться. Нам необходимо привязать его к себе положительными узами, так, чтобы в любую минуту он был готов поднять знамя революции против испанского правительства, увлечь за собой народ и ниспровергнуть тиранов, так долго угнетавших эту несчастную страну…
— Все это очень хорошо, только до Долореса-то очень далеко; дорога усеяна засадами и всякого рода опасностями. Сомневаюсь, чтобы самый отважный агент успел добраться до Долореса, местопребывания аббата Идальго. Было бы гораздо лучше, если только вы позволите мне выразить смиренное мнение в столь важном вопросе…
— Говорите, пожалуйста, говорите!
— Всего лучше отправить бриг или любое легкое судно в Тихий океан; это судно пойдет около мексиканских берегов, и, улучив удобную минуту, можно будет высадить агента на берег как можно ближе к желаемой цели.
— Да, вы совершенно правы; это средство было уже раз испробовано.
— Тогда за чем же дело стало?
— Дело в том, что данная идея была выдана властям неким изменником, и теперь испанское правительство принимает меры предосторожности, так что подобное средство непременно потерпит неудачу.
— Вы так думаете?
— Я думаю, что всего лучше следовать тем предначертаниям, которые я уже объяснил вам.
— Гм! — произнес разбойник и замолчал. Молчание длилось несколько минут.
Настоящая цель этой беседы, и без того продолжительной, еще не была затронута; капитан догадывался об этом и держался настороже. Господин Эбрар тоже интуитивно отдалял минуту настоящего объяснения.
Однако всему на свете бывает конец; собеседники вполне это понимали.
Капитан первым решился поднести огня к пороху — а что делать? — хотя бы пришлось взлететь на воздух вместе с ним.
— Следовательно, надо выбирать сухопутную дорогу?
— Таковое мое убеждение.
— Так, по-вашему убеждению, необходимо пробраться в Долорес, и, исполняя ваше желание, я должен принять на себя обязанность выполнить такое трудное поручение?
— Другого человека у нас нет.
— Каковы ваши условия?
— Сто тысяч франков на дорожные расходы.
— Бумагами? — спросил капитан с насмешкой.
— Чистым золотом с портретами его королевского величества, короля испанского.
— Неплохо!
— Кроме того, сто тысяч франков для ведения переговоров.
— Этого мало.
— На первый случай можно прибавить пятьдесят тысяч франков.
— Уже лучше, но к чему это добавление «на первый случай»?
