перекочевало с улицы Сен-Лазар на улицу Сен-Доминик.
Эжен хлопнул себя ладонью по лбу и усмехнулся. Жозеф сразу понял, что ошибка произошла не по его вине.
А вот и выводы, над которыми все молодые люди должны бы призадуматься. Ошибка первая: Эжену показалось забавным насмешить госпожу Листомэр недоразумением, сделавшим ее обладательницей письма, которое предназначалось не ей. Ошибка вторая: он отправился к маркизе де Листомэр лишь спустя четыре дня после происшествия, дав, таким образом, возможность мыслям этой добродетельной женщины кристаллизоваться. Можно найти тут и еще десяток промахов, но о них лучше умолчать, чтобы предоставить дамам удовольствие объяснить их ex professo[38] тем, которые не поняли их сами. Эжен подъехал к дому Листомэров, но привратник остановил его, говоря, что маркизы нет дома. Он уже хотел снова садиться в экипаж, как подошел маркиз.
– Идемте к нам, Эжен; жена у себя.
Не осуждайте маркиза! Ведь как бы хорош ни был муж, он редко достигает совершенства. Только поднимаясь по лестнице, Растиньяк осознал те десять ошибок против светской логики, которые он сделал на этой странице чудесной книги своей жизни. Когда госпожа де Листомэр увидела Эжена, входившего с ее мужем, то невольно покраснела. Молодой человек заметил этот внезапный румянец. Если даже самый скромный мужчина не лишен некоторого налета самовлюбленности, подобно тому как женщина – роковой кокетливости, то кто же осудит Эжена за то, что он подумал: «Вот как, и эта крепость взята?» Он приосанился. Молодым людям не свойственна алчность, но все же они никогда не отказываются от трофеев.
Господин де Листомэр взял «Газетт де Франс», которую заметил на камине, и удалился к окну, чтобы при содействии журналиста выработать собственное мнение о положении дел во Франции. Женщина, даже самая застенчивая, умеет быстро выйти из любого затруднительного положения; кажется, будто у нее всегда под рукой фиговый листок, данный ей вашею праматерью Евой. Когда Эжен, истолковав в свою пользу нежелание принять его, довольно развязно поклонился маркизе, то она уже успела скрыть свои мысли за одной из тех женских улыбок, которые еще загадочнее, чем слово короля.
– Вы были нездоровы, сударыня? Мне сказали, что вы не принимаете.
– Нет, сударь.
– Может быть, вы собирались из дому?
– Тоже нет.
– Вы ждали кого-нибудь?
– Никого.
– Если мой визит некстати, вините в этом только маркиза. Я повиновался вашему таинственному запрету, но он сам пригласил меня переступить порог святилища.
– Господин де Листомэр не был посвящен в мои дела. Иногда из осторожности не посвящаешь мужа в некоторые тайны…
Твердый и кроткий тон маркизы, внушительный взгляд, которым она окинула Растиньяка, зародили в нем мысль, что он, пожалуй, торжествует преждевременно.
– Сударыня, я понимаю вас, – сказал он, смеясь. – Значит, я должен вдвойне радоваться тому, что встретил маркиза: он предоставил мне случай оправдаться перед вами, что было бы рискованно, не будь вы воплощенной добротой.
Маркиза удивленно взглянула на барона, но ответила с достоинством:
– Сударь, лучшим извинением для вас было бы молчание. Что же касается меня, то обещаю вам полное забвение. Такое великодушие вы вряд ли заслужили.
– Сударыня, – живо возразил Растиньяк, – прощение излишне там, где нет оскорбления! Письмо, – добавил он, понизив голос, – полученное вами и показавшееся вам столь неприличным, предназначалось не вам.
Маркиза не могла сдержать улыбки, так ей хотелось быть оскорбленной.
– Зачем лгать! – сказала она снисходительно-насмешливым тоном, но довольно мягко. – Теперь, когда я вас пожурила, я охотно посмеюсь над этой уловкой, не лишенной коварства. Я знаю, есть простушки, которые легко попались бы на эту удочку. «Боже мой! Как он влюблен!» – решили бы они. – Маркиза принужденно засмеялась и добавила снисходительно: – Если вы хотите, чтобы мы остались друзьями, не будем говорить об «ошибках», меня так легко не проведешь.
– Но даю вам слово, сударыня, вы заблуждаетесь гораздо сильнее, чем думаете, – живо возразил Эжен.
– О чем вы там толкуете? – спросил господин де Листомэр, который прислушивался к разговору, но никак не мог проникнуть в его туманную сущность.
– Да вам это неинтересно, – ответила маркиза.
Господин де Листомэр спокойно продолжал читать, потом сказал:
– Ах! Госпожа де Морсоф скончалась. Ваш бедный брат, по всей вероятности, находится в Клошгурде.
– Вы понимаете ли, сударь, что сказали мне дерзость? – спросила маркиза, обращаясь к Эжену.
– Если бы я не знал строгости ваших житейских правил, – наивно ответил он, – то подумал бы, что вы или хотите приписать мне мысли, которые я решительно отрицаю, или задумали вырвать у меня мою тайну. А может быть, вы желаете посмеяться надо мной?
Маркиза улыбнулась. Эта улыбка вывела Эжена из себя.
– Я был бы счастлив, сударыня, если бы вы и в дальнейшем продолжали верить в это «оскорбление», хоть я в нем и неповинен. Надеюсь, что случай не даст вам возможности встретить в свете ту, которой было адресовано это письмо.
– Как! Неужели это все еще госпожа де Нусинген? – воскликнула маркиза де Листомэр, движимая таким любопытством узнать тайну, что оно заглушило в ней желание отомстить молодому человеку за его колкость.
Эжен покраснел. В двадцать пять лет еще краснеешь, когда тебе вменяют в вину верность, над которой женщины смеются, чтобы скрыть, как они ей завидуют. Однако Растиньяк ответил довольно сдержанно:
– А почему бы и нет, сударыня?
Вот какие ошибки мы совершаем в двадцать пять лет! Это признание причинило госпоже де Листомэр сильнейшее душевное волнение; но Эжен еще не умел читать по женскому лицу, взглянув на него искоса или вскользь. Губы маркизы побелели. Она позвонила и приказала принести дров, давая этим понять Растиньяку, что ему пора уходить.
– Если все это так, – задерживая Эжена, холодно и чопорно сказала она, – то как объясните вы, сударь, почему на конверте вы поставили мое имя? Ведь ошибиться адресом на письме не так легко, как взять, уезжая с бала, по рассеянности чужой цилиндр.
Эжен смущенно и вместе с тем дерзко взглянул на маркизу; он чувствовал, что становится смешон, и, пробормотав какую-то мальчишескую фразу, вышел.
Несколько дней спустя маркиза убедилась, что Эжен говорил правду. Вот уже шестнадцать дней, как она не выезжает в свет.
На все вопросы о причине этого затворничества маркиз отвечает: «У моей жены гастрит».
Но я лечу ее, мне известна ее тайна; я знаю, что у нее лишь легкое нервное расстройство, которым она и воспользовалась, чтобы не выезжать.
Париж, февраль 1830 г.
Второй силуэт женщины
Леону Гозлану в знак доброго литературного содружества
В Париже балы и рауты обычно заключают в себе
