— Если это так, — пробормотала она спокойно, — то я получила тот же приговор.
Мой прадед некоторое время стоял неподвижно, и я уже заволновалась, не остановился ли почему-то бег Времени. Но он дышал, и слышно было едва различимое тиканье викторианских часов на каминной полке. Наконец прозвучал его далекий голос:
— Я лишь в мечтах представлял, что ты любишь меня. Я не был в этом уверен. Но когда мне показалось, что это правда, то стал опасаться, что в своем необузданном воображение могу неправильно истолковать выражение твоих глаз. Я был похож на утопающего, хватающегося за соломинку, но теперь вижу, что все же оказался прав. Значит, ты меня действительно любишь. Но не самое ли это страшное наказание, не лучше ли было, если бы ты меня не любила?
— Это не наказание, Виктор…
— О боже! — воскликнул он. — Если это не наказание, то что? Знать, что мы обречены прожить жизнь вот так, видясь, иногда касаясь, но так и… не познав друг друга?
Когда по лицу Дженнифер покатились слезы, Виктор снова приблизился к ней и нежно вытер их.
— Мне следовало уехать в Шотландию. В ту ночь, когда я вернулся, лелея пустые надежды о том, что мы будем вместе, и обнаружил, что ты стала женой Джона, мне следовало покинуть Уоррингтон и поискать медицинскую практику подальше отсюда. Но я совершил глупость. Такую же, как в тот далекий первый вечер, когда встретил тебя и решил, что должен вернуться и жениться на тебе. Вот теперь нам предстоит мучиться.
— Разве это такое мучение, Виктор?
— Знать, что я не могу поцеловать тебя, знать, что ты должна лечь в постель моего брата? Да, это мучение.
— А как же мгновения, которые сводят нас вместе, как сейчас, когда мы одни и наслаждаемся обществом друг друга? Разве слова или улыбки недостаточно? Разве это не лучше, чем ничего? Подумай, Виктор, какое одиночество нас ждало бы, если бы мы расстались. Подумай о бесполезно проведенном времени в чужой стороне и о моих одиноких ночах с мужчиной, которого, как мне казалось, я когда-то любила, но ошиблась. Лучше ли нам в самом деле расстаться и все время мучиться или лучше воспользоваться тем, что осталось?
Виктор отвернулся и ударил кулаком в ладонь.
— Я не могу ответить на эти вопросы! Сейчас я хочу быть с тобой и никогда не уходить. Но когда я на работе и осознаю горькую правду нашего положения, то в голову приходит мысль, что легче собрать вещи и уехать.
— Легче?..
— Нет, не легче! Но лучше, ей-богу!
По мере того, как оба заговорили более страстно, сила охвативших их чувств наполняла комнату и обволакивала меня. Я чувствовала, как их страсти сталкиваются и сливаются, и страдала за них обоих. Их страдания задели глубинные струны моей души и разрывали меня на части. Я ничего не могла с собой поделать. Я не выдержала.
— Виктор! — пронзительно вскрикнула я.
Виктор обернулся, на его лице отразился испуг. И оба тут же исчезли.
Я мучилась всю ночь. Меня снова посетили эротические сны: образы Виктора, ощущение нашей интимной близости. Во сне его любовь обволакивала, поглощала меня. Я дрожала в предвкушении экстаза. Но мое желание так и осталось неосуществленным. Мой разум обманул меня, играл со мной и в конце концов оставлял меня жалкой и неудовлетворенной.
Просыпаясь, я ощущала, будто во мне пробуждается великое множество личностей, и каждая жаждала удовлетворения. Никогда раньше я не испытала подобной сексуальной лихорадки, даже во время любовного экстаза. Но раньше ведь ни один мужчина не затрагивал меня до глубины души. Казалось, каждый мой нерв заряжен электричеством, будто стоит только выключить свет и я засверкаю в темноте. И только Виктору Таунсенду дано меня удовлетворить.
Иногда, стоя у окна и чувствуя, что мою страсть охлаждает дождь за окном, я задумывалась над своими причудливыми снами и не понимала, что они могут означать. То, что я влюбилась в Виктора Таунсенда и желала его. Но почему я увлеклась им так, как ни одним мужчиной раньше, стало полной загадкой. Сны казались причудливо символичными, в них являлся мой прадед, они вращались главным образом вокруг интимной близости. Казалось, будто, вступая в любовную связь со своим прадедом, я завершаю цикл жизни. Точно так же, как он однажды дал мне жизнь, породив моего дедушку и тем самым мою мать, мой давно умерший прадед обрел новую жизнь через меня.
Сама эта мысль казалось нелепой, и я тут же отогнала ее. Я просто влюбилась в мужчину, который казался мне настоящим. То, что он был моим прадедом, не имело значения, в действительности я воспринимала его лишь как Виктора Таунсенда. Я снова уснула в кресле и, став невольной пленницей Морфея, еще раз переживала лишавшие равновесия и возбуждавшие меня эротические сны.
Посреди ночи в гостиную тайком явились Дженни и Гарриет.
Их неожиданный приход разбудил меня, дверь, закрываясь, щелкнула и прервала мой хрупкий сон. Я захлопала глазами и увидела, как мимо меня проплыла Гарриет и остановилась у камина. Часы на каминной полке показывали одиннадцать, и я предположила, что должен быть уже вечер.
Времени прошло немного. Дженнифер выглядела точно так же, как недавно, а Гарриет внешне немного изменилась с тех пор, как представала передо мной в обществе Джона. Но было заметно, что ее покинуло самообладание.
Она мяла в руках кружевной носовой платок, будто хотела разорвать его в клочья, и прижимала кулаки к животу. Она стояла неподвижно, иногда подергивалась, как-то нервно и неестественно вскидывала голову.
— Что случилось? — прошептала Дженни с озабоченным выражением лица.
— Уже все легли спать? Ты это точно знаешь? Где Джон?
— Он еще не вернулся. Но мы услышим, когда он войдет. Гарриет, нас никто не слышит. В чем дело?
— Ах, Дженни… — Гарриет состроила гримасу, и по ее щекам потекли слезы. — Мне так страшно. Я не знаю, что делать!
— Гарриет, — сказала Дженнифер спокойным ровным голосом. Она взяла руки Гарриет, которые та не знала, куда девать, и держала их. — А теперь расскажи, что случилось. Не может быть, чтобы все было так плохо.
— Нет, может. Ах, Дженни… — охрипшим голосом захныкала Гарриет. — Обещай, что ты никому об это не скажешь. Ты у меня единственный друг.
— Ну конечно же, я никому не расскажу.
— Даже Виктору. Особенно Виктору ничего не говори.
Брови Дженни приподнялись.
— Хорошо. Я вообще никому не скажу. Ну, так что случилось?
Резко высвободив руки, Гарриет отвернулась и сделала несколько шагов.
— Мне… мне надо кое-что узнать. Я хочу, чтобы ты мне кое-что сказала.
— Если я смогу.
Гарриет от волнения не знала, с чего начать, она кусала нижнюю губу и снова принялась теребить свой носовой платок. Она явно растерялась, не могла найти верных слов, шевелила губами, но не смогла произнести их. Наконец Гарриет обернулась и взглянула на Дженнифер полными испуга глазами.
