Читаем без скачивания Пёсий остров - Кристиан Мёрк

— Что он говорил? — спрашивает Толивер, кажется уже зная ответ.

— Что пришли его ангелы смерти, — цитирует Гектор, морща нос от такого пафосного образа.

Долговязый полицейский и бармен переглядываются и отправляются к освещенному камню без единого слова.

— Постойте! — кричит Гектор, извиваясь и снова суча ногами. — А как же я? Стойте!

Но ни один из мужчин не оборачивается. Оба уже забыли, что он существует.

Вилли

Возрожденная русалка была осторожна.

Оказавшись на Пёсьем острове, она избегала беспокойных мужских голосов, прячась среди деревьев. Сперва ей показалась, что она снова на Ангилье, но гладкий камень, выступивший из песка как надгробие, доказывал, что это не так. Полицейская лодка в лагуне тоже сбивала с толку и казалась здесь неуместной. Недавно Вилли видела голого человека с рыжими волосами, который бился головой о пальму, пока не рухнул наземь. Она подумала тогда, что, возможно, все-таки угодила в ад.

Только что раздался глухой звук, вдалеке в небо взметнулся оранжевый огненный гриб, и запахло бензином. Вилли какое-то время пряталась под алюминиевой лодкой у воды. Кто-то приковал ее якорной цепью к деревьям. Замок не поддавался, как бы она ни лупила по нему камнем. Она успела горько оплакать свою участь. Вдруг ей никогда снова не выбраться в открытое море?

Голоса становились ближе и злее. Она почувствовала по запаху соленого воздуха, что скоро рассвет, так же, как всегда угадывала, что стоящий перед ней человек вооружен. Нога не слишком ее беспокоила. Пора было спрятаться как следует. Чем выше она заберется, тем менее вероятно, что люди у горящего дома ее найдут.

Сейчас Вилли уже наполовину вскарабкалась по скале, дальний край которой свисает над островом как старушечий нос. Пожар снизу греет ее спину, несмотря на расстояние. Она старается держаться подальше от тропинки, которая извивается под луной как вена на исполинской руке. По мере того как ее глаза привыкают к сумраку, остров начинает выдавать свои секреты. Сердце ее на несколько секунд замирает, когда она видит судно с двумя парусами, причалившее у берега. Вилли хорошо помнит этот швербот с угольно-черным корпусом. Она не хочет снова оказаться на «Море тени». На мгновение она допускает мысль, что Максим жив: вдруг ей только показалось, что она утащила его в недра своего подводного мира? Затем она делает глубокий вдох и продолжает подниматься в гору. Постепенно отблески пожара расступаются перед единственным местом на откосе, куда они не могут попасть. Перед ней вырастает узкое ущелье, манящее к себе, как будто гора — живая. Пещера для блудных русалок. Убежище.

Затем она слышит голос. Кто-то поблизости хватает воздух ртом.

Перед ней вырастает мрачный силуэт, от него несет паленой псиной.

— Ты мой ангел смерти? — спрашивает он таким тоном, словно надеется, что Вилли ответит «да» и немедленно исполнит свое предназначение.

— Нет, старик, ты ошибся, — отвечает Вилли, стараясь встать так, чтобы получше его разглядеть. Волосы старика сгорели, а лицо и руки блестят там, где огонь слизал кожу. Он что-то прижимает к груди.

Прищурившись, он качает головой.

— Я не могу ошибаться, — говорит он и подходит так близко, что Вилли замечает: из одежды на нем остались только воротник и манжеты от рубашки. Все остальное пожрало пламя. — Я жду тебя слишком долго. Ты выглядишь так, как я себе представлял. Прошу тебя. Покончим с этим. Дай мне мое искупление. Освободи меня. Я так долго жду…

Теперь Вилли замечает, что он держит пистолет, и решает ему подыграть. Она приседает на корточки и спокойно складывает руки на груди.

— Присядь, — предлагает она, жестом приглашая его сесть рядом. Помешкав, он послушно садится.

— Возьми мое бремя, — просит он, подталкивая к ней свой сундук, — пока другие его не забрали.

Вилли озирается, но видит только угли, клеймящие побережье, как тавро. Она берет тяжелый сундук. Когда старик выпускает его из рук, с одной из его кистей сползает кусок кожи.

— Открой его, — требует старик. — Я хочу, чтобы ты все знала. Ты одна все поймешь.

Русалка поднимает крышку, и ржавые петли скрипят. В притихших джунглях это звучит зловеще. Она запускает руки внутрь и нащупывает что-то похожее на кучу блокнотов. Затем высыпает содержимое на белый песок тропинки.

Это не блокноты.

Это паспорта.

Их, должно быть, здесь больше сотни. Американские орлы на темно-синем. Темно-красные итальянские с золотой звездой. Японские, с императорской хризантемой. Вилли открывает один из паспортов и видит чье-то лицо. В лунном свете трудно разобрать имя.

— Их было так много, — произносит старик. — Они были мне родными. Я был их штурманом. Потом я стал королем этого острова. А теперь меня все покинули. Ты — мой последний друг. И ты — моя погибель.

— Где они теперь? — спрашивает русалка, чувствуя себя как никогда раньше чужой на суше.

— Некоторых я отравил, — говорит Штурман, сражаясь с зыбучими песками, поглощающими сознание. — Я был совсем один. Потом стали появляться серферы. Такие, что приезжают на один день, знаешь? Туристы. Я превратил их в семью. В свою родню.

Остатки его лица расползаются в улыбке при воспоминании.

— Нам было хорошо здесь вместе, — добавляет он.

Его брови вздрагивают, и он хмурится. Крохотные лоснящиеся песчинки покрывают лепестки роз. — Пока они не оступились. Они все оступились.

— Как мне тебе помочь? — спрашивает Вилли, все еще сжимая в руках бумажные души мертвых людей.

Штурман шарит в карманах своих штанов. Обожженные пальцы вытаскивают бархатный мешочек размером с теннисный мяч. Он протягивает его девушке.

— Я не хочу больше их видеть, — говорит он. — Забери их с собой. Их свет ослеплял всех, кто приходил ко мне на этот остров.

Вилли достает один алмаз. Даже луне становится завидно, и она прогоняет облака, чтобы взглянуть на его холодный блеск.

Старик протягивает к ней изувеченные руки.

— А теперь забери мою боль.

Русалка медлит, глядя на дуло пистолета, которым он размахивает. Она не успевает ответить, как старик меняется в лице. Его вера в посланников свыше исчезает вместе с ночным туманом. Он видит перед собой не ангела-мстителя с небес, а тощую бледную девицу с черными, как обратная сторона луны, глазами.

— Ты не ангел смерти, — произносит он голосом разочарованного ребенка.

— Раньше я им была, — отвечает девушка в черной футболке. Она смотрит за плечи старика. Ей нужно всего три секунды, прежде чем он проделает в ней дырку.

Щелчок затвора! Но Вилли уже бежит прочь, вниз по песчаной тропинке, сжимая в одной руке бархатный мешочек, а в другой пачку паспортов. Когда звучит первый выстрел, она вспоминает чувство, посетившее ее на дне океана. Только ты и я, думает она, обращаясь к неведомой сущности, вернувшей ее к жизни, чувствуя себя снова под водой, двигаясь быстро и без усилий. Даже раненая нога не мешает.

Штурман кричит и изрыгает проклятия за ее спиной, но Вилли знает, что его пули бессильны. Русалки умирают, только когда сами решат, что пришло время. Она доберется до лодки и постарается сломать якорную цепь. И уйдет в открытое море.

На сердце у нее светло, как будто алмазы озаряют ей путь.

Якоб

Луна накрывает самолет белым холодом. Его нос теперь указывает на тайную тюрьму Штурмана, как стрела. В покосившейся постройке на краю взлетной полосы скрываются не только сгнившие дрова. Из травы торчат две железных трубы, напоминающие ворота для крикета.

— Не суди Эмерсона слишком строго, — шепчет Селеста Якобу, когда они подходят к поляне. Она тоже сорвала с себя красную рубашку и осталась в грязном лифчике и шортах.

— Как вы сюда попали? — спрашивает Якоб.

Селеста кусает губу и опускает растрепанную голову.

— Это была моя идея добраться сюда и покататься на досках. Этот старик что-то подлил в наши напитки и запер здесь мою сестру.

Селеста замедляет шаг, приближаясь к железным трубам, которые сверху загибаются как шнорхели подводной лодки.

— Я думал, что ты немая.

Якоб оглядывается на тропинку. Слабое оранжевое свечение сочится сквозь заросли.

— Нас было не трое, а четверо, — говорит Селеста, направляясь к разваленному складу. — Штурман убил его на моих глазах. Просто для устрашения. Его звали Алекс, он был моим бойфрендом. Этот гад заставлял нас носить рубашки погибшего экипажа. Дескать, униформа, — она сплевывает слова, словно битое стекло. — О чем мне после этого было разговаривать?

Якоб хочет выразить ей соболезнования, но молчит. Потому что здесь, на Острове потерянных душ, значение имеют только действия. Он смотрит, как Селеста проходит вдоль склада, а затем останавливается и убирает длинными руками заросли и мусор, который, кажется, лежал здесь десятилетиями. Но на Пёсьем острове надо быть очень внимательным. Якоб садится на корточки и видит потайной ход, ведущий вниз, где блестит железная крыша.