Он выкрикнул имя женщины и, не получив ответа, подошел к холодильнику достал оттуда бутылку пива и рухнул на диван.
Джаз сидела, не шелохнувшись. Со знанием дела Гарри резким движением открыл бутылку и не спеша выпил половину. После чего рыгнул, вызвав смешок в зале. Затем обхватил голову руками — жест, от которого у Джаз сжалось все внутри, — и с тоской посмотрел в зал. Девушке казалось, что он смотрел прямо на нее. Она залилась краской в темноте.
Сегодня Ноубл говорил на техасский манер, растягивая слова, но голос был все тот же: глубокий, с этим его особым тембром. Два с половиной часа актер рассказывал о своей жизни, своих желаниях, о жертвах, которые он принес. Каждое, даже самое незначительное его движение было завораживающим. Гарри вызывал взрыв эмоций зрителей чуть заметной мимикой лица, заставляя их смеяться и плакать. Он полностью владел аудиторией, он властвовал над публикой. Он превратил эти сотни отдельных индивидуумов в некое единое мыслящее существо. Когда Гарри заплакал и совсем немужское всхлипывание вырвалось откуда-то из недр его живота. Джаз думала, что у нее разорвется сердце. Он просто зачаровывал зрителей.
Только один-единственный раз она на мгновение отвлеклась от пьесы. Это случилось, когда Гарри снял рубашку. Удивительно красивый, гладкий, оливково-бронзовый торс, мужественные плечи, сильные руки и беззащитный затылок… Джаз еще никогда не видела у мужчины такого красивого тела, и его природная грация впервые вызвала у нее мысль, что было бы здорово как-нибудь появиться с ним на тусовке. Джасмин никогда раньше не разглядывала Гарри, и сейчас, когда ее никто не видел, она впилась в него глазами. И ей стало страшно. Девушка с удивлением поймала себя на мысли, что он мог бы уже принадлежать ей. Она могла бы быть его любовницей. Джасмин улыбнулась — эта мысль показалась ей забавной.
Когда спектакль закончился и Гарри вышел поклониться публике (а он делал это не спеша и искренне, словно стараясь отдать должное каждому в зрительном зале), Джаз тоже сидела и хлопала. Но ей хотелось, чтобы все исчезли, и чтобы остались только он и она. Ей хотелось оказаться там — на сцене, рядом с ним. Теперь Джаз желала, чтобы прожектор осветил ее и Гарри узнал, что она здесь, в зале. Девушка неожиданно почувствовала острый приступ ревности ко всем, чьи взгляды ловил Гарри, кланяясь. Ей захотелось, чтобы он принадлежал только ей. И когда Джасмин мельком взглянула на восторженные лица зрителей, не отводя надолго взгляда от Гарри, она впервые испытала чувство благодарности к нему за то, что он когда-то одарил ее своим вниманием.
Перед спектаклем Джаз предупредила Мадди, что они должны покинуть зрительный зал еще до того, как опустится занавес, но теперь об этом и речи не могло быть. Она сидела, забыв обо всем. Когда это Гарри, интересно, успел выучить текст, отрепетировать, войти в роль? И все это он сделал, работая над их спектаклем.
Наконец тяжелый занавес опустился окончательно, и было ясно, что он уже больше не поднимется. Зрители неохотно стали выходить из зала, и Джаз слышала обрывки их разговоров: «Второй Лоренс Оливье… гениальный… фантастический…»
Они с Мадди долго продирались сквозь толпу. Иногда девушкам казалось, что они уже застряли навечно, и, конечно же, им пришлось отстоять длинную очередь в туалет. Мадди подправила макияж, но когда Джаз посмотрела на себя в зеркало и увидела распухшие глаза, красный нос — последствия сорокаминутных, с небольшими интервалами, слез, — она поняла, косметика уже не поможет. Только через день-два ее лицо обретет прежний вид.
В результате они одними из последних покидали театр.
Подойдя наконец к двери, Джаз остановилась и закрыла глаза, подставив лицо и разгоряченное, липкое от пота тело приятному ночному ветерку.
— Джасмин? — услышала она вдруг удивленный голос.
Девушка открыла глаза и с ужасом поняла, что перед ней стоял Гарри, одетый в свежую белую рубашку и в узкие темные брюки, на плечи накинут пиджак. Только две недели прошло с их последней встречи, но за это время столько всего случилось, что, казалось, минуло несколько месяцев. В первую минуту оба были так поражены и чувствовали такую неловкость, что не знали, что и сказать. Досада и злость на себя волнами накатывала на Джаз. Зачем она поддалась уговорам Мадди и пошла с ней? Что Гарри теперь о ней подумает? Это было невыносимо.
Гарри тоже не знал, как себя вести.
— Поздравляю с наградой, — выговорил он наконец.
«Откуда он знает об этом?»
— Поздравляю со спектаклем, — выдавила из себя Джаз. Она внезапно почувствовала такое смущение, что даже не заметила, что сегодня он и сам не слишком-то красноречив.
Наступила тягостная пауза.
— Как дела? — задал он наконец вопрос.
— Замечательно, спасибо. А у вас? — ответила она.
— Я… Я не знал, что ты будешь в театре, — продолжал Гарри. — Могла бы в перерыв зайти за кулисы, и мы бы что-нибудь выпили.
— О, — с пониманием дела сказала Джасмин, стараясь ответно смотреть ему в лицо.
Она впервые обратила внимание на его верхнюю губу — до чего же красивая. И какие удивительные скулы.
— Как Джорджия? А Мо? — спросил Гарри так, словно он не видел их несколько лет.
Джаз не знала, что ответить. Что Джорджия совсем пала духом? Что Мо спятила? Кажется, ее мозги совсем не варят.
Тут заговорила Мадди:
— Мистер Ноубл, меня зовут Мадди Оллбрук. Я начальница Джаз. Нам так повезло, что мы достали билеты.
Гарри посмотрел на Мадди, и Джаз удивилась: он широко ей улыбнулся и протянул руку.
— Друзья Джаз — мои друзья, — просто сказал он. — Вам понравился спектакль?
Мадди издала совсем не женский звук, который означал: «да».
— Вы были… вы были неподражаемы, — наконец выговорила она.
Гарри дружески ей улыбнулся.
— Спасибо за теплые слова. Большое спасибо. Они для меня значат очень много.
Затем он снова посмотрел на Джаз, которая никак не могла прийти в себя от всего увиденного и услышанного. Это был другой Гарри, не имевший ничего общего с тем, которого она знала. Наверное, он еще под впечатлением спектакля. Единственное возможное объяснение.
Внезапно девушка вспомнила о своем красном носе и сказала с упреком:
— Вы заставили меня плакать. — Жаль, что ей не разобрать выражение его глаз.
Гарри ничего не сказал. Он повернулся к Мадди.
— Значит, вы из прессы? — спросил он ее. — Надеюсь, вы будете не слишком сурово отзываться о моей игре?
Мадди с удивлением и обидой посмотрела на него.
— Представьте себе, не все журналисты такие уж хищники, жаждущие крови.
