уродливой товарке. Толстуха расплылась в улыбке, разинув беззубую пасть, и Франсиско отпрянул, но она успокоительно потрепала его по затылку:
— Давай, сынок, выкладывай денежки. И повеселись как следует. Тебе понравилась наша красотка Вавилония?
Франсиско посмотрел на девушку и кивнул. Старуха протянула руку, унизанную кольцами и браслетами. Юноша стал развязывать кошель, а проститутка и сутенерша внимательно за ним наблюдали. В противоположном углу зала послышался громкий хохот, и какой-то мужчина в голубом шелковом кафтане кинулся во двор вдогонку за двумя визжащими девицами.
— Хочешь меня погонять? — прошептала Вавилония.
— Как это?
— Побегать за мной… А потом поймать…
— Поймать?
— Да, — девушка покорно прикрыла лиловые веки. — И делать со мной все что захочешь. Все-все.
Франсиско уставился на нее в недоумении.
— Скажи, чего бы тебе хотелось? — спросила Вавилония. Франсиско пожал плечами и изобразил улыбку.
— Ну же, говори, — она прижалась пылающей щекой к его лицу. — Хочешь коснуться моей кожи? Шеи, например, — тут девица откинула голову назад, чтобы неподатливый клиент мог получше рассмотреть ее белоснежную шею.
На юношу напал столбняк. По животу пробежала горячая волна, ноги похолодели, а ладони вспотели.
— А хочешь знать, что у меня под юбкой? Ну так догони. Догонишь — буду вся твоя. Честное слово.
— Не хочу я за тобой гоняться, — хрипло проговорил Франсиско.
— А приласкать?
Франсиско колебался, дрожал от нетерпения и злился — на самого себя, разумеется. Нежные пальчики чертили волнистые линии на его запястье, а потом подобрались к ладони, пощекотали ее. Юноша тихонько рассмеялся, а девица, воспользовавшись моментом, взяла его руку и прижала к своей обнаженной шее.
— Давай же, потрогай!
Задыхаясь, Франсиско коснулся лилейной кожи, а искусница-Вавилония мягко направляла движения — от горла к затылку, к плечам и наконец к восхитительной груди. Внутри у юноши все вспыхнуло, нестерпимо захотелось схватить, сжать, овладеть. Он неуклюже обнял девицу и впился в сочные губы. Теплая ладонь пробралась ему под рубаху и нырнула в штаны: пальцы стали мокрыми от семени.
Франсиско медленно разжал объятия. Возбуждение схлынуло, уступив место жгучему стыду. Вавилония собралась было встать, но сильные руки удержали ее.
— Чего тебе? — спросила девица, поправляя прическу. — Еще захотел? Придется доплатить донье Урсуле.
Донья Урсула выросла как из-под земли, будто только того и ждала. Юноша, не колеблясь, положил в протянутую ручищу несколько монет. Он успокоился и, решив последовать примеру Лоренсо, приказал:
— Пойдем-ка в какое-нибудь укромное местечко.
Вавилония, чрезвычайно довольная собой, увела гостя в тесную каморку. И там при свете огарка Франсиско наконец-то насладился трепетным женским телом. Потом, лежа на тюфяке, набитом шерстью, девушка поинтересовалась:
— Так я у тебя первая?
— Гордишься, что лишила меня девственности?
— Ничего я тебя не лишала, ты сам с ней расстался.
— А почему у тебя такое странное имя — Вавилония?
— Это не имя, это прозвище.
— Прозвище?
— Да. Я на многих наречиях умею объясняться — и на кечуа, и на тонокоте́, и на языке кака́н. Любое слово как услышу, сразу запоминаю, — объяснила девушка и начала одеваться.
50
Хосе Яру попросил у хозяина разрешения отлучиться на денек: повидать родственников, переселившихся в эти края из Куско. Многих индейцев силой или обманом вынуждали покинуть родные места, чтобы гнуть спину на серебряных рудниках, где работа кипела днем и ночью. Тех, кто осмеливался бунтовать, стригли налысо, нещадно секли и сажали под арест — отчасти усмирения ради, отчасти в назидание остальным.
Ненасытные шахты пожирали людей сотнями и требовали всё новых жертв, которых сгоняли из окрестных общин. Индейцы устраивали невеселую отходную попойку, прощались с соседями, паковали жалкие пожитки и, прихватив с собой единственную викунью, шли навстречу рабской доле. На рудниках их пересчитывали и осматривали, точно вьючных животных, потом мужчин и мальчиков покрепче усылали прямо в штольни, а остальных отправляли в шахтерский поселок, скопище тесных лачуг, больше похожих на норы в отработанной породе. Там их время от времени посещали миссионеры и учили быть добрыми католиками.
Хосе Яру чувствовал себя в этих краях как дома. Его босые ноги уверенно ступали по каменистым склонам, которые испанцы превратили в сущий ад. Кругом ни деревца, ни кустика, только колючие репьи торчали там и сям, словно канделябры. И ни одного мужчины. Все горбатились в штольнях, а на свет выбирались только по воскресеньям, к мессе. Женщины двигались беззвучно, как неприкаянные души, присматривали за тощей скотиной, толкли кукурузу в ступе, процеживали чичу. Ни одна не подняла головы, когда Хосе Яру прошел мимо по извилистой тропке. Какая разница, что за человек там бродит? Помощи все равно ждать не от кого. Вот вернется муж домой — блеснет недолгая радость лучиком солнца. Ребятишки росли себе же на горе, чтобы, повзрослев, заменить отцов и сгинуть во чреве несытых рудников.
Двери лачуг, завешенные камышовыми циновками, были такими низкими, что внутрь приходилось вползать на карачках. Хосе отодвинул шуршащий полог, заглянул в темноту, вдохнул прогорклый запах. Потом сел на корточки у стены. Землю вокруг сплошь покрывали катышки козьего помета. Из убогого жилища вылезла старуха, молча опустилась рядом с гостем и потерла грязное, сморщенное, точно изюмина, лицо.
Индеец не шевелился, просто ждал. Хозяйка запустила костлявую руку в складки широкой юбки и извлекла оттуда белый сверток. Бережно положила на колени и начала распеленывать. Под тканью обнаружилась черная овечья шерсть, из которой старуха, пробормотав что-то себе под нос, выпростала овальный камень. Хосе скосил глаза и поглядел на него с восхищением. Ведунья перевернула голыш трепетным движением священника, берущего гостию, достала откуда-то сзади бурдючок, полный чичи, прищурилась, примерилась и начала поливать ею свое сокровище.
— Покормила я его, теперь надо напоить, — наконец произнесла она. — Погляди только, как жадно пьет. Нравится значит.
Хосе почтительно кивнул.
— Ты просил, вот я его и нашла. Я просьб не забываю. — Старуха укутала камень шерстью и снова запеленала в платок. — Кормила на славу, слушала.
Воцарилось молчание. Только ветер выл в унылом лабиринте лачуг да беззвучно прошмыгнула стайка сопливых ребятишек.
— И что он тебе сказал? — поинтересовался Хосе, собравшись с духом.
— Что скоро придут уака, настал их черед. Толпами восстанут. Сокрушат христиан и вернут нам свободу.
Ребятишки опять прошли мимо, но на этот раз замедлили шаг и с любопытством посмотрели на две неподвижные фигуры у стены хибарки и на белый сверток в руках у старухи.
— А ты не спросила, почему они медлят?
Ведунья с укором покачала головой.
— Потому что не во всех нас еще вселились. Вот будет в каждом индейце по духу уака, никто с нами не сладит.
— Что
