перестал общаться даже с носильщиками-луле.
Как-то раз Франсиско заметил, что Хосе Яру, опасливо озираясь, шмыгнул к зарослям тростника. Может, хотел спрятать краденое? Франсиско на цыпочках двинулся за ним и стал свидетелем удивительного, даже пугающего зрелища: присев на корточки, индеец сунул руку под грязную накидку и извлек белый узелок. Развязал его, осторожно выпростал из темной шерсти гладкий камень, натер кукурузной мукой и полил чичей. Пробормотал что-то непонятное, расстелил платок на влажной траве, разложил ровным слоем шерсть, а на нее опустил голыш. И замер, застыл в неподвижности, словно истукан. Вдруг камень заговорил тоненьким голоском, в ночной тишине звенели слова на языке кечуа. Индеец задергался, ноги, руки, голова — все заходило ходуном. Потом вновь воцарилось безмолвие. Хосе Яру посидел еще немного, укутал камень шерстью, обернул тряпицей и бережно спрятал узелок под рубаху. Ворожба, не иначе! Франсиско испытал страх и отвращение, захотел уйти и поскорее обо всем забыть. Но не успел. Лютым тигром набросился на него Хосе Яру, повалил на землю. Тщедушный носильщик совершенно преобразился и теперь напоминал грозного воина кальчаки с могучими плечами и огромной головой.
— Это же идолопоклонство… — хрипел юноша, пытаясь вырваться из железных объятий. — Это опасно… Тебя сожгут заживо.
Задубелые руки впились Франсиско в горло, душили, мяли, норовили сломать хребет. И вдруг разжались. Индеец выпустил жертву, попятился и, кажется, сам пришел в ужас от содеянного. Не ровен час его накажут, отнимут сверток, спрятанный на груди! Продолжая пятиться, он пробормотал:
— Вы… донесете на меня?
— Это же идолопоклонство, Хосе, — повторил Франсиско, потирая посиневшую шею. — Но не бойся, я не донесу.
Хосе Яру продолжал смотреть на него с недоверием.
— Успокойся, я никому ничего не скажу. Только, пожалуйста, не делай так больше.
57
Чем ближе к цели, тем труднее становилась дорога. Севилья предупредил, что на крутых склонах хребта Вильканота им придется несладко. Дождь перемежался градом, а ночью пошел снег и выбелил всю округу. Горные вершины служили путникам единственным ориентиром. По речушкам плыли льдины, ветер нещадно сек лица и руки. К счастью, вскоре им удалось укрыться в пастушьей хижине, погреться у очага и подкрепить силы горячим супом. Овчары в тех краях отлично знали, чего стоит в ненастье похлебка из баранины, бобов и капусты. Мария Элена с дочками надели на себя столько одежек, что и сами стали похожи на кочаны.
Тропа то резко уходила вниз, то карабкалась вверх, и мало-помалу царство стужи осталось позади. После двух ночевок на маленьких почтовых станциях[44] путники прибыли в селение Комбапета, знаменитое своими долгожителями и одеждами дивного синего цвета. Столетние старцы открывали в улыбке крепкие белые зубы и ходили, не опираясь на палку. За этим чудом последовало еще одно: город Куско, столица легендарной империи инков.
Солнечные лучи били в стены древних башен, кругом раскинулись пейзажи несказанной красоты. Резвые речушки превратились в оросительные каналы. По склонам спускались ровные террасы, засеянные кукурузой и разделенные невысокими стенами. По направлению к городу цепочками двигались индейцы, ведя в поводу лам, нагруженных продовольствием. Издалека было видно, что Куско — столица древняя, с особым характером и богатой историей.
Извилистая дорога привела путешественников на узкие улочки, которые некогда сотрясались от поступи Великого Инки и его грозной свиты. Вокруг небольших площадей стоял и дома с белеными фасадами и красноватой черепицей, между ними были устроены стойла, загоны для скота и курятники. На главной площади высился грандиозный собор. Перед ним сновали десятки метисов, строивших огромный помост: скоро должен был начаться Божий праздник.
Севилья предложил Франсиско и Лоренсо остановиться в просторном доме его друга Гаспара Чавеса, хозяина мастерской, поставлявшей ткани местным торговцам. Чавес охотно согласился приютить их на несколько дней. Носильщикам разрешили есть и спать в сарае. Хосе Яру был сам не свой, думая только о том, как передать в нужные руки камень-уака.
Приятель Севильи носил синюю фетровую шляпу, которую не снимал ни днем ни ночью, даже мылся в ней. «Лысины своей стесняюсь», — посмеивался он. Во рту у Чавеса недоставало нижних резцов, так что при разговоре язык то и дело высовывался наружу. Впрочем, люди быстро переставали замечать этот досадный недостаток, очарованные шумным дружелюбием дона Гаспара. Вот и сейчас он встретил гостей ликующими воплями, слышными на весь квартал. Девочек расцеловал, а Франсиско и Лоренсо предложил жить в его доме сколько душе угодно.
— Вам, наверное, будет интересно посмотреть на Божий праздник? — поинтересовался он.
— Да, конечно, — ответил Лоренсо.
— Великолепное празднество в честь Господа и церкви, на радость добрым христианам! — высокопарно воскликнул Чавес, и язык его игриво выглянул изо рта.
Оставшись с Севильей наедине, Франсиско спросил:
— А вы с нашим хозяином давно знакомы?
— С Гаспаром-то? Дай-ка вспомнить… Сколько сейчас твоему брату Диего? Лет двадцать восемь, наверное.
— Да, где-то так.
— Значит, тридцать лет назад мы с Гаспаром Чавесом и подружились. Много воды с тех пор утекло, правда?
— Вы познакомились в Куско?
— Тут неподалеку, в горах. Твой отец был свидетелем нашей первой встречи.
— Расскажите! Пожалуйста.
— Интересно тебе? — Севилья улыбнулся, заговорщически подмигнул и положил руки юноше на плечо. — Мало кто знает, что настоящая фамилия моего приятеля вполне созвучна той, которую он носит сейчас, и происходит от слова «шабат», «суббота».
— Так дон Гаспар — еврей?
— Тс-с-с! Для всех этот милый человек — добрый христианин. Стал бы он иначе так расхваливать Божий праздник?
Франсиско недоверчиво покосился на собеседника.
— Ходит к мессе, — стал загибать пальцы Севилья, — исповедуется, таскает статуи святых во время процессий, делает щедрые пожертвования монастырям. Словом, старается как может.
Мастерская Гаспара Чавеса занимала несколько домов, связанных лабиринтом двориков, задворков, галерей и крытых переходов, в которых нанятые метисы и индейцы спокойно могли ткать даже в дождь. Станки не останавливались никогда. Зимой между ними для обогрева ставили железные печурки.
Оказалось, что в мастерской трудились не только наемные ткачи или рабы. Местные власти по договоренности с ремесленниками направляли к ним отбывать наказание воров и прочих преступников, заодно снимая с себя бремя расходов на их содержание и охрану. На ноги арестантам надевали кандалы, но тех, кто вел себя примерно, кормили лучше, а могли и вовсе расковать.
Между станками бродили слуги с метлами и ведрами. Они мыли полы и посыпали их золой, чтобы запах шерсти и мочи[45] не слишком бил в нос. Но ни вода, ни другие средства не в силах были вытравить тяжелый дух затаенной ярости, въевшийся в катушки, иглы, чаны с красителями и готовые ткани.
