по-настоящему светло, всегда висели сумерки – мягкие, проницаемые для взора, баюкающие. Но в сон не тянуло – мешало небо. На нем не бывало ни солнца, ни темноты, а вечно мерцал «холодный огонь» – то всех оттенков зеленого, то желтый, а вот сейчас – малиново-красный. Рагнхильд застыла у входа в дом, с деревянной миской в руках. Над самыми вершинами леса сияла полоса яблочно-зеленого света, выше она переходила в тонкую полосу беловато-желтого, а еще выше, до верхних пределов здешней вселенной, полыхал уступами красный – малиновый – фиолетовый пожар. Рагнхильд смотрела на него, зачарованная. Редко выпадало так много разных красок. Сияние подрагивало, дышало. Казалось, вот-вот небо заговорит.
Опомнившись, Рагнхильд тряхнула головой – можно вечно смотреть, не насмотришься, но дела сами себя не сделают. У старухи имелась скотина – овцы, козы и коровы со шкурами синего цвета паслись по всему окрестному лесу. Но Рагнхильд не приходилось ни доить их, ни готовить еду. Еда и питье – молоко, пиво, мед, сыворотка, отвары ягод и настои трав – сами падали ниоткуда в драгоценные сосуды на полке. Ей нужно было забрать их и перенести в погреб. Иногда Матушка Идис приказывала ей оставить то или другое, и они ели вдвоем, сидя у очага, где горело яркое синее пламя, обходившееся без дров.
Погреб выглядел как скальный выступ на поляне, но Рагнхильд с упорством, которое со стороны казалось безумием, направлялась к пустому склону. Когда ей оставалось несколько шагов, в склоне обозначилась низкая дверь и даже сама распахнулась перед ней. Рагнхильд подозревала, что сторож там есть, только он совсем невидимый. Она спустилась по трем широким ступеням. В погребе рядами тянулись полки и уходили в темноту. Она вылила козье молоко из горшка в бочку с таким же, в другой бочонок положила сыр. По вечерам – когда здесь наступит вечер, решала сама Матушка Идис – собирались ее «дочки», и она раздавала им эти припасы. Молодые женщины, казавшиеся Рагнхильд все на одно лицо, в одинаковой белой одежде, молча забирали свою долю и исчезали невесть куда, а где-то на хуторах и в усадьбах исполнялись желания тех женщин, что прислали дары.
А ведь еще лепешки! Сванхвит ждет. Все волшебные чаши Матушки Идис имели свои имена и проводили время за неумолчной болтовней. Рагнхильд подозревала, что раньше эти души принадлежали живым женщинам, а после их смерти попали сюда. И она бы не удивилась, если бы оказалось, что все эти женщины были королевами. Они и нравом различались: одни были разговорчивы, другие молчаливы, одни надменны, другие приветливы.
Выйдя из погреба, Рагнхильд обнаружила, что на поляне ее кое-кто ждет. В первый миг при виде рыжего оленя с целым кустом рогов она отшатнулась назад и даже хотела снова спрятаться в погребе, но олень низко наклонил голову, будто кланялся ей, и провел перед собой копытом по земле. Рагнхильд задержалась. Она уже поняла: в этом мире любая вещь, любое существо может оказаться вовсе не тем, чем выглядит. Олень преграждал ей дорогу к дому, и она стояла, разглядывая его. Рыжий как медь, стройный, он кивал ей, будто приглашая к разговору.
– Что тебе нужно, дружок? – неуверенно просила Рагнхильд. – Жаль, здесь нет моего отца – он понимает звериный язык, а я, увы, нет. Ты хочешь какого-нибудь угощения? Я не могу ничего тебе дать без разрешения Матушки Идис, ведь все эти лепешки не мои…
Олень сделал несколько шагов к ней, величественно переступая тонким черными ногами, и снова наклонил голову. Рагнхильд боязливо протянула руку и погладила рыже-бурую шерсть у него на шее. Она уяснила: в этом мире любое действие может иметь непредсказуемое последствие. Если олень предложит ей сесть ему на спину, этого делать не следует: умчит, а кем потом обернется? Но трудно было удержаться от искушения хотя бы погладить такое благородное и красивое животное. Глаза у него умные совсем по-человечески и в отсветах неба отливают зеленым, как самоцветы в ее перстне.
И едва подумав от этом, Рагнхильд обнаружила, что перед ней не олень, а человек, и ее рука лежит в руке мужчины. В изумлении Рагнхильд вытаращила глаза: где-то она уже видела это продолговатое лицо с близко посаженными глазами и острым носом, довольно красивое. Единственное, что его портило – розовый полукруглый шрам на щеке, частично уходящий под опрятную рыжеватую бороду. Зато волосы были роскошные: темно-рыжие, как шкура оленя, они спускались ниже пояса, частично заплетенные в косички, частично распущенные. Среди темных прядей попадались золотистые, более светлые, и небесный «холодный огонь», теперь желтый, бросал на них красивые отблески, словно посыпая звездной солью.
– Не бойся, Рагнхильд, – мягким, приятным голосом сказал незнакомец. – Я не причиню тебе вреда. Наоборот, я пришел предупредить тебя и твою хозяйку.
– Кто ты? – Рагнхильд подалась назад, отнимая у него свою руку.
– Я Фьёр. Мы уже встречались. – Молодой человек улыбнулся не без смущения. – Не бойся меня.
– Это был ты! – Рагнхильд осенило, и она прижалась к стене погреба. – Ты в тот день вышел из камня и пытался увести меня и Элдрид! И рыжим конем тоже был ты!
Фьёр развел руками: мол, да, признаюсь.
– Но теперь ты и без моего участия попала в наш мир, так что бояться меня тебе больше нечего.
– Без твоего участия? Откуда мне знать? – Рагнхильд нахмурилась. – Может, это ты меня заманил?
– Не я, клянусь Матерью Ангрбодой! Эйстейн конунг пообещал выдать за меня его дочь Элдрид, поэтому я и хотел увезти ее. Она обручена со мной, а тебе я ничем не угрожаю.
– Эйстейн сам отдал ее тебе? Я не верю! Не может человек сам отдать свою дочь троллям!
– Ты слишком хорошо думаешь о людях. Может отдать, если взамен получает нечто ценное для себя. Более важное, чем даже родная дочь.
– Что же это? – Рагнхильд окинула взглядом серебряную гривну в виде змея у него на груди и золотые браслеты на руках. – Неужели Эйстейн польстился на сокровища троллей?
– Нет, сокровищ он не просил, хотя я охотно дал бы их ему. Он желал смерти кое-кому… Харальду, маленькому сыну Хальвдана Черного. И за эту услугу был готов расплатиться своей дочерью. Харальд мертв, и Элдрид теперь моя.
– Так это устроили вы! – Рагнхильд вспомнила, что о смерти мальчика им рассказывал Рёгнвальд.
– Это чары… – Фьёр глубоко вздохнул, – моей матери. То есть той, которую я всю жизнь считал своей матерью. Королевы Мальфрид.
– Мальфрид! Та самая, сестра Эйстейна? Это твоя мать?
– Я думал, что да. А на самом деле нет. – Фьёр опустил глаза. – Она только сейчас
