Не смей меня перебивать! Как ты не понимаешь, что я лопаюсь от злости оттого, что не могу немедленно, как мне было предложено Лениным, немедленно в буквальном смысле приступить к работе. Да, я дал слово и готов его сдержать… хочу, понимаешь? Мечтаю выполнить. Но я могу сделать это через людей, то есть в живом общении с живыми существами, а их вокруг меня нет… Ау! Слышишь? Эхо… и больше ничего.
В дверях появляется Рыбаков, в руках держит пишущую машинку.
Забелин. Смотрите, это он! Конечно же, это он!.. Позвольте, вы условились? Что же молчите? Условились? Так и отвечайте. Вы хоть поздоровайтесь, сударь. Чем обязан радости вновь видеть вас?
Рыбаков. Я прислан к вам сюда работать.
Забелин. Вы присланы сюда работать? Пожалуйста, садитесь, вот вам мое кресло, приказывайте.
Рыбаков. Напрасно, честное слово, у вас такая ирония. Меня послали вам помогать.
Забелин. А что за предмет вы принесли? Пишущая машинка?
Рыбаков. По пути в одном месте взял… то есть одолжил…
Забелин. Может быть, отнял?
Рыбаков. Не без этого…
Забелин. Ставьте ее куда-нибудь.
Рыбаков. Сейчас что-нибудь придумаем. Это пока. Вы сами понимаете.
Забелин. Не старая машина… Ремингтон. Позвольте, а кто же будет работать на ней?
Рыбаков. Я одолжил ее вместе с машинисткой. Сейчас придет.
Забелин. Маша, смотри. Вот уже становится похоже на какую-то контору… (Подумав.) Нет, ничего не похоже.
Маша. Мне, кажется, пора уходить.
Рыбаков. Тут мусор! (Забелину.) Позвольте мне вынести мусор. Некрасиво.
Забелин. Святая наивность! Кого вы думаете перехитрить?
Рыбаков. Почему – перехитрить? Нельзя же запускать помещение.
Забелин (строго). Молодой человек, почему же при мне вы делаете физиономии, что не видите друг друга, и скрываетесь от меня, как воры?
Маша. Неправда. Я тебе говорила. Ты знаешь… Я не скрываюсь. И не думала и вообще ничего не хочу. Прощайте.
Рыбаков. А мне по этому поводу сказать можно?
Забелин. Сколько угодно.
Рыбаков. Нельзя рубить дерево не по себе. Я не обижаюсь, что Мария Антоновна сказала, будто я под видом любви к ней выслеживал вас. Что там было выслеживать?
Забелин. Да… Нуте-с?
Рыбаков. Я не об этом. Между нами большая разница в образовании, воспитании. Так я и решил. Ну, я займусь этой маленькой операцией, а то нехорошо. (Идет к двери.)
Маша. Рыбаков…
Рыбаков оборачивается.
Вы правы… Между нами целая пропасть. Вы очень умно рассудили. Незаслуженно обидела вас и прощения просить не хочу.
Но вы всегда по отношению ко мне были удивительно благородны. Теперь я вас попрошу в последний раз – уходите отсюда, совсем уходите. Я никогда не должна слышать о вас. (Бросилась прочь.) <…>
Входит машинистка.
Рыбаков. Вот, Антон Иванович, машинистка, о которой я вам говорил.
Забелин (машинистке). Вы прикомандированы к нам работать… Душевно рад. Забелин. И вы не удивляйтесь, если мы сейчас экстренно начнем работать. Усаживайтесь. (Ходит, думает вслух.) Идея… идея… Нет, мы начнем так-с. Электрификация России является величайшей идеей современности на долгие времена… (Машинистке.) Можно?
Машинистка. Все готово.
Забелин. Я обыкновенно диктую и хожу при этом. Итак, пожалуйста, начнем. «Председателю Совета Народных Комиссаров…»
Картина вторая
Служебный кабинет Ленина в Кремле. В кабинете находятся английский писатель и секретарь. Они сидят друг против друга.
Англичанин. Разрешите посмотреть иллюстрации в этом журнале?
Секретарь. Пожалуйста.
Входит Ленин.
Ленин. Я заставил вас ждать? (Протягивает руку.) Ульянов-Ленин. Милости прошу!
Английский писатель ритуально раскланивается. Ленин приглашает его садиться. Сели. Секретарь уходит.
Слушаю вас.
Англичанин. Я, конечно, не верю рассказам, что вы масон.
Ленин. А в Лондоне еще водятся масоны? Боже мой, какая дичь!
Англичанин (не теряя достоинства). Но мне кажется, что вы плохо знаете русскую жизнь. К вам очень трудно проникнуть. Здесь так много часовых. Как же вы можете иметь связь с вашим народом?
Ленин. Связь с народом от часовых не зависит. <… > Англичанин. Мистер Ленин, я удивлен…
В это мгновение доносится звук курантов – две-три ноты из «Интернационала».
Ленин (прислушиваясь). Чем? <… >
Англичанин. Я слышал, что вы предлагаете план электрификации России.
Ленин (вдруг, удивленно). Как – слыхали?
Англичанин. Я имел беседу с одним господином, который…
Ленин. Я знаю, с кем вы имели беседу. Что же говорит этот господин?
Англичанин. Он остроумный человек, он шутит, он говорит – не «электрификация», а «электрификция». Ленин. Да, он остроумный господин.
Англичанин. Вы мечтатель, мистер Ленин. Перед вами огромная, плоская, замерзающая страна, скорее с азиатским, чем с европейским, населением, страна, испускающая смертельный крик… а вы мечтаете дать ей электричество. Вы странный мечтатель, мистер Ленин!
Ленин. Приезжайте к нам через десять лет.
Англичанин. Но будете ли вы через десять лет?
Ленин (весело). Будем. Не верите? Приезжайте и увидите, что будем. Я мечтатель. Мне кажется, что вообще мы – навеки. <… >
Снова бьют куранты – опять две-три ноты «Интернационала». <…> Английский писатель уходит.
Ленин (задумался и вдруг засмеялся). Какой мещанин!! А?! Какой безнадежный филистер!
Входит секретарь.
Инженер Забелин ждет?
Секретарь. Да, Владимир Ильич.
Ленин. Просите.
Секретарь уходит. Входит Забелин.
Забелин. Здравствуйте, Владимир Ильич.
Ленин. Здравствуйте, Антон Иванович. Как здоровье, настроение?
Забелин. Благодарю. Настроение у меня… прогрессирует.
Ленин. Чудесно, если прогрессирует. …Садитесь. Где же ваш доклад?.. Я его читал с карандашом в руках. Сложнейший труд. Долго работали?
Забелин. Срок был малый. Но я медленно работать не умею, если уже взялся за работу.
Ленин. Это сказывается.
Забелин. Как сказывается?.. Простите… отрицательно?
Ленин. Отчего же непременно отрицательно?
Забелин. Видите ли, Владимир Ильич, для меня это как экзамен… на старости лет.
Ленин. Если уж экзамен, то будем считать, что вы его сдали на пятерку. Превосходный труд… великолепный, и горячо изложено. <… >
Забелин. Я, как теперь говорится, буржуазный спец. Меня, по всей вероятности, надо школить, а?
Ленин. Но мы пригласили вас не для того, чтобы вы проходили курсы марксизма. Нам надо, чтобы вы работали, и работали во все тяжкие, и это будет лучший марксизм как для вас, так и для нас. Саша Рыбаков – теоретик неважный, а исполнитель блистательный. И я направил его к вам с тем, чтобы он осуществлял при вас диктатуру пролетариата. Ибо без диктатуры пролетариата мы никакой электрификации не осуществим, и вся ваша работа пропадет даром. Возьмите ваш доклад, ознакомьтесь с пометками и готовьтесь к заседанию Совета Труда и Обороны. До свидания, товарищ Забелин.
Забелин. До свидания, Владимир Ильич. <…>
Начинается бой часов.
Забелин. Что это? Часы на Кремле?.. Ну да, они. Дзержинский. А вы, наверное, ругали нас… что вот-де у большевиков и часы на Кремле замолчали? Забелин. Было. Дзержинский. Крепко ругали? Забелин. По-всякому.
Ленин. Слышите… а? Играют… Это великое дело. Когда сбудется все, о чем мы теперь лишь мечтаем, из-за чего спорим, мучаемся, они будут отсчитывать новое время, и то время будет свидетелем новых планов электрификации, новых мечтаний, новых дерзаний.
1940
К.А. Тренёв (1876–1945)
Родился в крестьянской семье на хуторе Ромашово Харьковской губернии. В 1903 году окончил Петербургский археологический институт и духовную академию; в 1921 году – агрономический институт Таврического университета. Работал продолжительное время учителем. Литературную деятельность как беллетрист начал в 1898 году (очерк «На ярмарку»). Журналистика станет для него настоящей профессиональной школой. В драматургии сделал первые шаги, написав несколько водевилей – «Проезжающие» (1907), «Руки вверх!» (1908). В 1912 году опубликовал пьесу «Дорогины» («Отчего порвались струны» – первоначальное название, 1910). В центре пьесы – идеологический конфликт. Герой-интеллигент, потерявший себя в сложной политической ситуации, вызывает сочувствие и жалость.
В формировании Тренёва-драматурга большую роль сыграла эстетика пьес М. Горького. В 1924 году Тренёв создает народную трагедию «Пугачевщина». Автор противопоставляет Пугачева как обыкновенного, тщеславного человека – пугачевщине (мятежной толпе). Пьеса заинтересовала В.И. Немировича-Данченко, и он поставил ее в 1925 году во МХАТе. Хотя постановка успеха не имела, она существенно обогатила сценический опыт автора, до этого времени не знавшего законов сцены и не считавшего себя профессиональным драматургом.
